Геннадий Казанцев – Не время для своих (страница 2)

Он раскрыл книгу наугад.

«Всё кончится смертью, всё».

Слова прозвучали в лесной тишине особенно весомо — как приговор и как освобождение одновременно. Антон усмехнулся. Да, всё конечно. Но здесь эта мысль не пугала неотвратимостью, а успокаивала своей честностью. Здесь жизнь была настоящей.

Он забрался в палатку, застегнул москитную сетку и закрыл глаза под мерный, вечный шум реки.

Глава 2. Вихрь

Сон был глубоким, без сновидений, и оборвался резко, будто кто-то выдернул Антона из тёплой тьмы за шиворот. Он лежал в спальнике, глядя на тёмный брезентовый потолок, и не мог понять, что именно его разбудило.

Не крик ночной птицы. Не хруст ветки под лапой вышедшего на охоту зверя. Его разбудила тишина. Абсолютная, ватная, физически давящая на барабанные перепонки. Даже река внизу, чей мерный плеск стал саундтреком ночёвки, молчала. Полностью. Мёртво. Будто течение остановили чьей-то незримой волей.

Стараясь не шуметь, он расстегнул сетку. Холодный воздух, пахнущий смолой и сыростью, ударил в лицо, но облегчения не принёс. Антон высунул голову наружу — и замер.

Мир изменился за те несколько часов, что он спал.

Воздух над поляной загустел, превратившись в тяжёлое, осязаемое желе. Он был наэлектризован до предела. Антон видел, как тонкие волоски на предплечье встали дыбом и потянулись к центру поляны. Кожу на лице покалывало — будто он сунул пальцы в розетку через толстый слой шерсти. Запах озона был резким, почти удушливым — так пахнет воздух после грозы или рядом с гудящим трансформатором.

Но всё это было лишь фоном к главному.

Там, где вечером чернело остывшее кострище, теперь медленно вращалась колонна света. Не смерч из пыли и листьев — нет. Геометрически идеальная колонна серебристого, переливающегося свечения, сотканного из чего-то среднего между туманом и застывшей ртутью. Она висела в полуметре над землёй, неподвижная относительно вращающейся внутри неё массы. И она гудела — низко, утробно, на самой границе слышимости, как трансформаторная будка под чудовищным напряжением.

Антон замер. Каждая клетка тела кричала об опасности. Рациональный ум программиста, привыкший к логике «если — то», вопил: беги! Беги к дороге, прячься за стволом! Но другая часть его существа — та, что привела его сюда из душного офиса, — тянулась к чуду вопреки инстинкту. Это было красиво. Пугающе и завораживающе.

Он медленно поднялся — одним плавным движением, будто боялся спугнуть. Земля под ногами казалась чужой, непрочной, как тонкий лёд над бездной. Он сделал шаг к свету.

Гудение поднялось на полтона, переходя в тонкий свист, от которого заныли зубы.

— Этого не может быть, — прошептал он. Голос дрожал и казался чужим. — Это сон? Угарный газ?

Но оно было реальным. Более реальным, чем брезент за спиной, чем хвоя под ногами. Оно нарушало все законы физики, которые он знал, — и логика здесь была бессильна.

Он протянул руку. Пальцы дрожали — не от страха, а от странного внутреннего напряжения. Кончики коснулись вибрирующего покалывания миллионов микроскопических иголок. Не больно. Скорее — завораживающе. Колонна отозвалась мгновенно, как живое существо: вспыхнула ярче, закружилась быстрее, свист стал поющим.

Страх схлынул так же внезапно, как накатил, оставив звенящую пустоту. На его место пришло чистое, детское любопытство, смешанное с азартом исследователя.

Что это? Природная аномалия? Дыра в ткани пространства-времени?

Последняя мысль прозвучала как приговор и приглашение разом.

Он вспомнил о вещах. Рюкзак — у сосны. Ноутбук тут бесполезен. А смартфон… Антон вернулся к палатке, каждый шаг давался с трудом, словно он продирался сквозь невидимую патоку. Нащупал в кармане куртки тёплый прямоугольник стекла и алюминия — единственный якорь в океане неизвестности. Экран вспыхнул: 03:14. Сигнала, разумеется, не было ни палочки. Но сам факт, что хрупкая вещь пережила эту ночь без повреждений, странно обнадёжил.

Он снова посмотрел на вихрь. Теперь это была не угроза. Это была дверь. Тяжёлая, древняя дверь из серебра и тумана.

— Я не дома, — констатировал он вслух. Не вопрос — простая истина, вроде «дважды два». Слова прозвучали глухо, тут же поглощённые гудением. Он подошёл к колонне вплотную — так, что вибрация отдавалась в грудине и стучали зубы. Ветер, рождённый вращением, трепал волосы. Антон оглянулся всего один раз — на палатку, на тёмную стену леса за рекой. И шагнул в серебристый свет.

Мир не перевернулся. Он просто исчез.

Ощущение было как свободное падение в лифте с оборванным тросом. Желудок подскочил к горлу. Антон зажмурился от слепящего света, который был повсюду сразу. Он перестал чувствовать тело — только космический холод, пронизывающий до костей, и вибрацию каждой молекулы, словно его существо распадалось на атомы и собиралось заново.

А потом всё прекратилось.

Холод сменился теплом летнего дня. Гудение стихло, уступив место шелесту листвы, пению птиц, стрёкоту кузнечиков.

Антон открыл глаза.

Та же поляна. Та же река. Солнце уже поднялось над соснами, заливая всё мягким утренним светом. Но лес был другим — гуще, темнее. Ни тропинки, ни единого следа человека. И воздух пах иначе: дымом далёких костров, прелым сеном, сырой шерстью.

Дрожащими руками он достал телефон. Экран разблокировался с первого раза, показывая дату:

3 сентября 1610 года.

Он вернулся домой. Но дом этот был чужим домом прошлого.

Глава 3. Другой берег

Антон сидел на корточках, уставившись в светящийся прямоугольник телефона так, будто это была не игрушка из стекла и металла, а единственный свидетель его внезапного безумия. Цифры на экране не желали меняться, как бы он ни моргал, как бы ни тёр глаза тыльной стороной ладони.

3 сентября 1610 года. Воскресенье.

«Сбой, — сказал он себе с упрямством человека, цепляющегося за остатки привычной логики. — Глюк операционной системы. Магнитная аномалия сбросила настройки. Электроника не любит таких полей, вот часы и слетели к началу эпохи или к чёрту знает чему».

Он перезагрузил устройство. Чёрный экран, белое яблоко, привычная заставка с фотографией ночной Москвы — той самой, из окна кабинета. И снова: 3 сентября 1610 года.

Он отложил телефон на влажную траву и медленно поднялся. Колени дрожали. Голова кружилась — то ли от пережитого, то ли от голода, то ли от того, что мозг отчаянно искал и не находил объяснения. Он огляделся уже не глазами испуганного человека, а взглядом наблюдателя, привыкшего вычленять детали в потоке данных. И детали эти складывались в картину, от которой холодело внутри.

Палатка стояла на месте — нелепый островок современного нейлона цвета хаки посреди девственного леса. Рюкзак привалился к сосне. Кострище чернело там, где он его и оставил. Но всё остальное было неправильным.

Лес изменился. Вчера это был обычный смешанный лес средней полосы — сосны вперемешку с берёзами, ольхой, осинником, с прогалинами и следами былых вырубок, с банкой из-под энергетика, что он заметил у тропы. Сегодня перед ним стояла стена. Могучие сосны в три обхвата, чьи рыжие стволы уходили в небо на немыслимую высоту. Тёмные ели, под которыми царил вечный сумрак. Дубы с корявыми, узловатыми ветвями, каких он не видел никогда в жизни. Подлесок был непролазным — папоротник в человеческий рост, поваленные, замшелые стволы, буреломы. Это был не парк, не вторичный лесок дачников. Это был настоящий, дремучий, никогда не знавший пилы и трактора бор.

И запахи. Антон втянул воздух, как зверь. Хвоя, сырая земля, грибы — это осталось. Но к ним добавилось что-то новое, чего вчера не было и в помине. Едкий, ни с чем не сравнимый запах дыма — но не костра, не лесного пожара. Запах горящего дерева в печи, постоянный, обжитой. Где-то недалеко топили. Слабый дух навоза и скотины. И ещё — едва уловимый, тревожный — запах гари, будто на горизонте дотлевало пожарище.

Птицы пели иначе. Их было больше, и пели они громче, наглее, без оглядки на человека. Над водой с криком пронеслась стая уток — целая туча, какой Антон никогда не видел над подмосковными речками. В прозрачной воде у берега, между камней, лениво стояла крупная рыба — хариус или форель, он не разбирался, — стояла, не пугаясь его тени, будто никогда не знала ни сети, ни крючка.

— Так не бывает, — прошептал он.

Но всё было. Слишком осязаемо для сна. Слишком логично в своей нечеловеческой нетронутости для галлюцинации.

Он подошёл к реке, опустился на колени и зачерпнул ладонью воды. Ледяная, чистая, без малейшего привкуса хлора или ржавчины. Он плеснул в лицо, надеясь, что наваждение спадёт. Не спало. С волос капало, рубашка намокла на груди — всё было реальным до мелочей.

Тогда Антон сделал то, что делал всегда, когда сталкивался с нерешаемой задачей: разложил проблему на части и начал собирать факты.

Факт первый: он переместился. Палатка осталась, значит, переместилось небольшое пространство вокруг неё — или, точнее, он сам прошёл сквозь что-то и оказался в другом месте.

Факт второй: телефон показывает 1610 год. Это можно списать на сбой — но лес, рыба, запах дыма из печи слишком хорошо ложатся в эту цифру.

Факт третий: где-то рядом люди. Дым из печи не врёт.

Он вернулся к стоянке и заставил себя позавтракать — сварил на остатках вчерашних углей горсть гречки, заел сухарём, выпил кружку чая. Тело требовало топлива, а ясная голова сейчас была нужнее любых эмоций. Жуя, он думал. Если это и вправду семнадцатый век — он покойник. Человек из будущего, не умеющий ни охотиться толком, ни разводить огонь без спичек, когда они кончатся, ни говорить на языке этой эпохи. Чужак в странной одежде, с дьявольскими вещами в карманах. В лучшем случае его сочтут безумным. В худшем — колдуном. А с колдунами в любые тёмные века разговор был коротким.