Геннадий Казанцев – Бермудский Треугольник (страница 63)

Тридцать первого декабря майора Поскотина вызвали к полковнику Геворкяну. Когда он подходил к начальствующему кабинету, послышались переборы гитар и тягучие голоса шестёрки «Песняров», исполняющие хиты тридцатых годов. «Кто-то смотрит повтор вчерашнего финала „Песня-83“ — подумал Герман, открывая дверь. Этими „кто-то“ были Вазген Григорьевич и Владимир Александрович, — его куратор и секретарь парткома. У вошедшего от плохих предчувствий ёкнуло в груди. „Не дай Бог прослышал, что я к нему в зятья набиваюсь! — мелькнула далеко не вздорная мысль. — Отпираться, или сразу бухнуться в колени?..“ Старшие офицеры, не обращая внимания ни на „Песняров“, ни на посетителя, о чём-то спорили, прижавшись друг к другу головами. „Я тебе говорю, напрасно мы нефть стали продавать!.. — доносились голоса спорщиков. — Ещё раз ОПЕК уронит цены — и стране конец!“ „Секретничают старики, — выстроил посетитель очередную догадку. — Знают, что все кабинеты на прослушке, вот и врубили телевизор“. „Кхм! — громким покашливанием заявил он о своём присутствии, — Вызывали, товарищ полковник?“ Первым из-за стола встал секретарь парткома. Он широко улыбался, в то время, как мрачный Геворкян усмирял регулятором громкости не в меру разошедшийся белорусский ансамбль. Полковник Фикусов шёл с распахнутыми для объятий руками, словно говоря „Добро пожаловать Герман Николаевич в семью!“ Молодой майор не на шутку встревожился. „Герман Николаевич, добро пожаловать… — начал партийный руководитель в то время, как офицер уже был готов дать „стрекача“. — Добро пожаловать в мир науки!“ Поскотин скосил голову, демонстрируя полное непонимание текущего момента. „Поздравляю вас с большой победой!“ „Иронизирует? — подумалось встревоженному гостю, — Неужели ему не доложили, как меня кинул головой о землю этот худосочный „напильник“?“. „Руководство МинВУЗа… — между тем продолжал полковник, — сочло возможным присудить вашему реферату по использованию светофильтров в оперативной деятельности первое место в номинации закрытых научных разработок!“ Слушатель, уняв сердцебиение, глубоко вздохнул и что есть мочи гаркнул: „Служу Советскому Союзу!“ „Молодец! — одобрил его показное рвение секретарь парткома. — Позволь я тебя по-отцовски обниму!“ Кандидат в зятья, в то время как его душил в объятиях наречённый тесть, смог лишь робко обхватить его за талию и украдкой бросить взгляд на куратора. Недовольное выражение лица старого разведчика, словно говорило „Терпи, паскуда, — сам заварил!“. „Но это ещё не всё!“ — воскликнул Фикусов, отстраняя он себя перспективного учёного. — Мы тут с Вазгеном Григорьевичем посовещались и решили выйти с ходатайством к руководству Института о зачислении вас в адъюнктуру!.. Возражений нет?» «Никак нет!» — промямлил майор и на всякий случай вновь добавил «Служу Советскому Союзу!» «Орлов растим! Не так ли, Вазген?!» — словно любуясь выбором своей дочери, добавил растроганный секретарь. «Будет уже… — прервал словесный поток друга полковник Геворкян, — испортишь будущего ираниста. А ты, — обратился он к подопечному, — ступай!.. Хотя нет, погоди…» С этими словами он встал и, грузно прошествовав по кабинету, вывел Германа в коридор. Потом, взяв его за ухо, прильнул к нему своими просмолёнными усами. «Прекрати болтать с друзьями в курилке!.. — и через секунду — а также в комнате, туалете и душе!.. Ты меня понимаешь?!» — свирепо зашипел он, обдавая внимавшего его Германа терпким запахом дорогого табака. «А теперь — вон отсюда!.. И с наступающим Новым Годом!»

«Неужели обнял?» — перегнувшись через спинку сиденья автобуса, продолжал допытываться у приятеля, исходящий завистью Вениамин. Его величественное чело лишь изредка выходило из створа голов его друзей, сидевших впереди. Уловив подтверждающий кивок, он в изнеможении откинулся назад. «Везёт же дуракам!» — растворился среди гула мотора приглушённый комментарий. Через минуту его мясистые уши вновь замаячила у основания «Бермудского треугольника». «Шурик, иди Серёге Терентьеву расскажи, кого начальство в адъюнктуре хочет оставить. Пускай удавится! Глядишь, на свете одним отличником меньше станет». Не дождавшись ответа, он снова прильнул к уху Поскотина.

— Меня в сваты? запишешь? А вдруг приглянусь, — тоже к ведомственной науке приставят… С будущей тёщей ещё не знакомился?

— Отвянь, балаболка! — не выдержал Герман. — Я голову ломаю, как мне этот роман на нет свести, чтоб никто в обиде не остался, а он меня тёщей пугает!

Породистое лицо истукана с острова Пасхи перекосило выражение безнадежности.

— Даже не помышляй! — в отчаянии вскричал он, привлекая внимание слушателей, дремавших в салоне автобуса. — На крайний случай передай её мне… Уж я что-нибудь придумаю как её с толком использовать.

— Что значит — передай?! Как это использовать?! — возмутился Поскотин, — Она ведь живая! И наконец, нравится она мне… по-своему.

— Зачем кипятишься?.. Мне тоже все женщины нравятся!.. Но тут случай особый… Не каждому дано «Золотую Рыбку» поймать! Жаль, — не в те сети попала…

Разговор прервал прежде молчавший Дятлов.

— Кончайте попусту трепаться! Герман прав, пора ему возвращаться в лоно семьи. Вот у меня, никаких ваших дурацких проблем. И Маша довольна, и дети!

— Ты посмотри, святой объявился?! — возмутился Вениамин. — А кто половину «Аэрофлота» перепортил? А кто тот «Дядя Саша», что храпел в коечке с несчастной медичкой? Чья бы мычала, дядя Саша!..

— Не путай Божий дар с яичницей! — взвился Шурик. — Для меня семья — это святое! А что налево хожу, так это, чтоб кровь не загустела. К тому же добрый я… Личный генофонд щедрой рукой, можно сказать, раздаю…

— Ну, если только рукой… — вставил слово уязвлённый Герман.

— И главное, — не обращая внимание на его реплику, продолжил хранитель семейный ценностей, — никто не в обиде! Никто! Запомнили?!.. Вы же своими сопливыми чувствами советским людям только жизнь портите!

Крыть было нечем и друзья умолкли, погрузившись каждый в свои мысли.

Новый Год Поскотин встречал в кругу семьи и соседей, которые пришли с маленькой племянницей, самоваром и полугодовалым щенком пуделя. Татьяна пребывала в предпраздничной суете, одетая в блузку из жёваной марлёвки, которую её муж так и не успел подарить своей бывшей любовнице. Сам он мрачно сидел у телевизора в облегающей чешской футболке со шнуровкой.

— Какие вы сегодня все элегантные! — восхитилась соседка Лида, зажигая новогодние свечи.

— Да, кривить не стану, — отреагировал хозяин, — одеты не хуже гостей «Новогоднего Огонька». Вон, посмотри на Петросяна! Нацепил костюм-тройку и несёт с экрана одну пошлость за другой! А эти кикиморы, что вокруг, сидят и хихикают. Срамота!

— Постой-постой! — перебил его Михаил. — Что он там про пуделя сказал?

— Что стрижка собаки нынче в червонец с лишним обходится, — ответила за мужа Татьяна.

— Кошмар, как растут цены! — заметила Лида.

— Во всём виноват ОПЕК! — глубокомысленно процедил Поскотин, продолжая пялиться в чёрно-белый экран, где Петросян вёл свой «Разговор по душам», временами замирая в глубокомысленных ужимках на своём хитроватом лице.

— Опе?к, — это не тот латыш, что партийным контролем в Политбюро заведует? — поинтересовалась соседка.

— Нет. Того Арвидом Пельше звали. Помер ещё в мае, — оторвался от экрана Герман. — ОПЕК — это арабское Политбюро. Они там проголосовали, чтобы цены на нефть обвалить… Если не подымут, то у нас скоро не то что собак, людей за червонец стричь будут, помяните моё слово!

— Умный, ты Герман Николаевич, как я посмотрю… для рядового-то инженера… — вставил слово Михаил, который пребывал в ожидании разлива шампанского.

Поскотин, не отвечая на реплику, встал и, придвинувшись к нему вплотную, прошептал: «Все умные уже давно пьяные, а у нас с тобой, Миша, ни в одном глазу! Не порядок это!» «Так в чём дело?! — воскликнул сосед, — Бегом ко мне!»

— Что он сказал? — встревожилась Лида.

— Петросян?.. — сделал озабоченное выражение Поскотин, — Петросян рассказал, что только дураки не умеют вертеться.

В это время всесоюзный комик уже раскланивался перед гостями «Голубого огонька».

— У нас народ забыл как работать, — подала реплику Татьяна, — зато все научились вертеться.

Мужчины горестно поддакнули, после чего крадучись направились в коридор. На выходе их ожидал сюрприз. Посредине лестничной площадки сын Германа обнимался с соседской племянницей. Девочка-подросток держала первоклассника за оттопыренные уши и, зажмурившись, наслаждалась поцелуем. Пашка, выпучив голубые глаза, всем своим видом демонстрировал, что просто не мог отказать в этой пустячной услуге своей новой знакомой. Вокруг парочки вертелся щенок, озвучивая пронзительным лаем немую сцену. «Марш домой!» — скомандовали оторопевшие взрослые и, убедившись, что малолетние грешники закрыли за собой дверь, проследовали в Мишину квартиру. «Рано они у нас…» — заметил сосед, морщась и отставляя пустую рюмку. «Может, какие-то нарушения в генах?» — предположил Поскотин, хрустя солёным огурцом.

В целом Новый Год удался. Из соседской квартиры Поскотин поздравил по телефону «Валькирию», потом, вернувшись к себе, плюхнулся за стол напротив телевизора. Ощетинившись бокалами, компания гадала, кто будет зачитывать новогоднее обращение. Герман поставил на Андропова, и… проиграл. Советский народ поздравил неизменный дублёр больных генсеков Игорь Кириллов — диктор центрального телевидения. «И впрямь, Юрию Владимировичу недолго осталось, — вспомнил он пророчество жены Андриана, — Дотянул бы, родимый, до летних каникул, чтобы мне не залететь в наряд или оцепление, как на брежневских похоронах». К часу ночи ушли соседи. В два, — супруги легли в накрахмаленную постель и мгновенно затихли, провалившись каждый в свой неповторимый сон. А в шесть утра Поскотин уже топтался у дверей в Надеждину квартиру. Ему опять приснилась Ольга. Сон был столь реалистичным и ярким, что, очнувшись и увидев рядом супругу, он испытал неподдельный шок. Собраться и выехать на такси в знакомый до боли спальный район было делом пары десятков минут.