Геннадий Казанцев – Бермудский Треугольник (страница 64)

Молодой человек нажал кнопку звонка. Дверь открыл заспанный великан. Он чесал свою заплывшую грудь и поправлял семейные трусы, наполовину скрытые складками живота. «Ну?!» — промолвил великан толстыми губами, обрамлёнными чёрным овалом жидкой растительности. «Простите, я, видимо, ошибся квартирой… Не подскажете, где живёт Надежда». «На-а-адь! — крикнул в темноту коридора мужчина, смешно, словно муха лапки, почёсывая одну могучую ногу о другую. — На-а-адь! — повторил он, — К тебе какой-то мудак пришёл!» На его зов выбежала Надежда, набрасывая халат на такой знакомый Герману пеньюар с прозрачной пелериной. «Витенька, это Герочка! — воскликнула женщина. — Помнишь, я тебе о нём рассказывала». «Ге-е-ерочка? — врастяжку повторил великан. — Ах, да! Это тот, кому Михаил битву при Маренго устроил, а потом из окна выбросил?!.. С Новым Годом, планерист!» Поскотин не стал уточнять исход своей давней потасовки с Ольгиным мужем и, буркнув приветствие, вошёл в квартиру.

За то время, что он в ней не был, Надеждино жилище сильно изменилось. Во всём чувствовалась хозяйская мужская рука. Коридор с прихожей обросли антресолями, гостиная подёрнулась багетом, обрамлявшим развешанные по стене иллюстрации из «Огонька». На кухне было тесно от обилия отреставрированной мебели и самодельных полок, на одной из которых весело сверкал стёклами новых глаз знакомый ему плюшевый мишка. «А вы рукодельник!» — искренне восхитился гость, обращаясь к Виктору. Великан вдруг как-то сразу обмяк и стал тем обаятельным добряком, каким обычно бывают сильные, с крупным телом русские мужики. «Ты, друг, погоди, я тебе свой токарный станок покажу…» — начал растворяться в гостеприимстве хозяин. «Витечка, уймись… — защебетала Надежда, — Попьём чайку, потом всё покажешь».

— Не трожь ты её, — тихо вела разговор добрая хозяйка, прихлёбывая горячий чай из огромной семейной кружки. — Не могут они в себя прийти. Ольга замкнулась, всё больше с дочерью гуляет. Миша бесится. То грозит, то прощения просит. Не подумали вы оба, когда любовь затевали. А у тебя как? Жена вернулась?

— Вернулась… Теперь всё как у людей, и жена, и подружка… Мне бы с Ольгой хоть парой слов перекинуться… Сегодня опять снилась. К другим — деды морозы со снегурочками по ночам приходят, а ко мне — она. А, кстати, откуда у тебя это чудесное бельё? — поинтересовался он, косясь на знакомые кружева, выбивающиеся из-под халата Надежды.

— Ольга подарила… Как раз после того случая… А-а-а, понима-а-ю… — вдруг просветлев лицом, запела хозяйка. — Ну, ладно тебе! Не обращай внимания на мелочи… Да и будет уже… Не рви душу! Забудь… Забудь, как я забыла.

— Угу… Ладно, Надюша, пошёл я… Не поминайте нас лихом!

Осмотрев токарный станок и станину будущего верстака домовитого хозяина, Поскотин обменялся с ним рукопожатиями и покинул некогда гостеприимный дом. «Всё! — грустно подумал он, — разбитое не склеишь, прошлого — не вернёшь».

Траур

Ровное течение студенческой жизни закрытого Института вновь споткнулось о всесоюзные похороны. Страна прощалась с Андроповым. Прощалась буднично, словно истратив скорбный кураж на пышные проводы предыдущего генсека. Как и год с небольшим назад личный состав был переведён на казарменное положение. Слушатели, формально включённые в группу усиления подразделений правопорядка, все выходные маялись от безделья, строя предположения, кто станет преемником усопшего вождя. И лишь в понедельник их любопытство было удовлетворено. Сообщение о назначении Черненко повергло будущих разведчиков в депрессию. Поскотин, пользуясь особым расположением куратора, счёл возможным посетить кабинет руководителя и высказать всё, что он думал о «старом пердуне». Его сообщение было выслушано с лёгкой улыбкой и прищуром умных глаз старого разведчика. Нарочито окинув взглядом помещение, полковник Геворкян строгим голосом изрёк: «Герман Николаевич, я категорически не согласен с вами в оценке нашего Генерального Секретаря», и, взяв в руки газету, нудным голосом начал зачитывать перечень несомненных добродетелей высокопоставленного сменщика.

— Ну, как, убедился? — оторвавшись от текста, весело спросил Вазген Григорьевич.

— Несомненно, — торжественно откликнулся мгновенно посуровевший майор. — Я в корне изменил свою точку зрения и готов её отстаивать перед трудящимися массами!

— То-то же! А ещё, как мне доподлинно известно, он, в отличие от некоторых, прекрасный семьянин и ни разу не волочился за дочерьми своих начальников.

— Помилуйте, товарищ полковник, я с вашими дочерьми даже не знаком!

— У меня сын.

— Тем более!

— Слушай, Герман, изы?ди с глаз моих! Выйди, не доводи до греха!

Вернувшись с аудиенции, Поскотин присоединился к друзьям, сидевшим в фойе спального корпуса вокруг единственного цветного телевизора. «Гляди, опять его показывают, — комментировал происходящее на экране пограничник Скоблинцев. — Мороз-то какой… Над мавзолеем пар стоит, будто на трибуны не Политбюро, а лошадей загнали… Ты посмотри, у нашего генсека вроде как сопля под носом повисла… Точно, смотри-смотри!.. За платком полез… А теперь к Устинову наклонился, мол, Дима, как ты смотришь, если я высморкаюсь?.. Всё, „добро“ получил… Сморкается… Чудны?е они у нас, и в цирк ходить не надо». Германа так и подмывало вклиниться со своим мнением по текущему моменту, но, немного поразмыслив, он ограничился нейтральным: «Жалко старика! Сгорит на работе! Через год опять на казарменном положении сидеть будем… Эх, не могли Горбачёва избрать! Вон он, как наливная антоновка среди конских яблок по трибуне катается…» «Дерьмо, твой Горбачёв, — парировал Скоблинцев, окидывая отличника презрительным взглядом. — Кореш мой из ставропольской „девятки“ мне про этого балабола и подкаблучника много что рассказывал». Поскотин не стал спорить, но про себя подумал: «Надо бы в учёбе поостыть… Не любит наш народ выскочек».

Секретные переговоры, аноним и печатная машинка

Вслед за весенней россыпью огненного золота первых одуванчиков на лужайках московских парков, пугая одиноких натуралистов с дегенеративными признаками на лицах, появились люди в костюмах и галстуках. Они озабоченно искали места для проведения тайниковых операций и выгула ослабевших за зиму стариков-«приватов». Разведывательная романтика, долгие месяцы гревшая неокрепшие души первокурсников, уступила место циничному расчёту заматеревшего второго курса. Без году выпускники уже не торили новые проверочные маршруты, ограничиваясь обменом имеющимися, или штопая карту Москвы стёжками проверенных на прежних занятиях троп. Будущие разведчики, в нарушение ведомственных нормативов, украдкой вступали в тайные сношения с работниками наружного наблюдения и, выложив перед ними карты, договаривались о взаимовыгодной тактике проведения шпионских игр. Члены «Бермудского треугольника», недолго покрасовавшись друг перед другом в девственном благородстве, поспешно присоединились к большинству. Неразлучная троица встретилась с посланцами враждебного лагеря в «автопоилке» на окраине Москвы.

Звеня пустыми двухлитровыми банками, бойцы «невидимого фронта» вошли в огромный ангар, пропитанный табаком, запахом кислого пива, варёных креветок и сдобренный ароматами отхожего места. В пивбаре стоял гул сотен голосов, звона посуды и глухого звука, издаваемого вяленой рыбой, которой завсегдатаи стучали о столешницы из дешёвого прессованного мрамора. Шурик Дятлов, разменяв трёшку на двадцатикопеечные монеты, встал в очередь к автоматам по разливу пива, в то время как Герман с Вениамином безуспешно пытались найти хотя бы пару пустующих столов. Наконец им повезло. Стайка студентов, пакуя в портфели логарифмические линейки, снялась с места, освободив два соседних стола, заваленных рыбьими костями, окурками и черновыми записями курсовой по гидравлике. Друзья привели под руку пьяную уборщицу, которая, непрерывно матерясь, наконец подготовила место для ведения переговоров. Вскоре к разведчикам подошли четверо людей невнятного вида. «У вас городские занятия?» — поинтересовался самый мелкий из них. «А вы от Николая Николаевича?» — словно отзыв на пароль, выдвинул встречный вопрос недоверчивый Мочалин. «Так точно!» Герман смотрел на вновь прибывших и в очередной раз удивлялся профессионализму ведомственных кадровиков, подбиравших в службу наружного наблюдения внешне неброских людей. Этих четверых с равным успехом можно было бы причислить и к работникам ЖЭКа, и к аспирантам Института Марксизма-Ленинизма и к передовикам сельского хозяйства. Усталые лица, слегка длинные по моде волосы, мешковатые одежды. «Ну что, по махонькой? — прервал его размышления Шурик Дятлов, — как говорится, за коллег и союзников!..» — провозгласил он тост, щедро разливая водку по наполненным пивом банкам. «Не пью!..» — отказался «мелкий», представившийся Вадимом, — «Язва!» «Понимаю… — сочувственно произнёс главный по „Бермудам“, — Ваша служба и опасна и трудна…» Посланцы «Николая Николаевича» заулыбались и начали выкладывать на стол приличествующую для подобного места снедь. Пока на мраморе общепита росла горка колбасной нарезки, рыбной мелочи и солёных орешков, Поскотин освежал свои впечатления о «пехоте шпионских войн».