Геннадий Гор – Обрывок реки (страница 42)
– Чего не берешь?
– Взяла бы, да знаю: ты скажешь, что я его у тебя украла.
– Эко! Какая у Никанора вшивого острая девка. Отец твой дурак, а ты умная. Может, ты не в него, а в меня.
Гольтоулев приближался.
– Может, ты моя дочка.
Лялеко смотрела на него с испугом.
– Я с твоей матерью спал, с Никаноркиной бабой. Пойди-ка сюда.
Из дома Гольтоулева было видно, как в горах прыгали козули. Козульи тропы вели к речке Гольтоулева.
– Это мои козули, – говорил Гольтоулев.
Давно это было. Гольтоулев приехал из города и сказал ороченам:
– Гору знаете? Это теперь моя горка. Так себе гора. Лес видите? Это теперь мой лесишко. Реку слышите? Это теперь моя речушка. Я купил в городе, белкой заплатил. Вы, стало быть, на моей земельке живете.
Русские охотники посмеивались.
– Врет ваш Гольтоулев, – говорили, – белки у него не хватит, чтобы тайгу купить.
Однако купцы – городские люди – из всех орочей признавали только Гольтоулева.
Горы они называли – Гольтоулевы горы.
Лялеко думала:
«Голая гора – это Гольтоулева гора, она походит на Гольтоулева. Сестренка-гора – это моя горка. Я Гольтоулеву ее не отдам».
Купцы приезжали из города, шли мимо палаток прямо к Гольтоулеву дому.
– Высоко живешь, – кричали они Гольтоулеву.
– Низко жить буду, плевать на меня будут. Высоко живу – я сам на других плюю.
Шаг Гольтоулева был мягкий, тихий. Гольтоулев подходил неслышно. Рука у Гольтоулева была вкрадчивая, цепкая. Трогать любил Гольтоулев, мять, брать.
– Рука у меня, чтобы брать, – шутил он, – ваши руки, чтобы давать. Мне давать.
В том месте, где река ревела и пенилась, встретив гору Гольтоулева, стояли два камня вроде важенки – самки оленя – с теленком. Река разлилась, камень-теленок утонул, и из воды торчала только голова, оленья голова большого камня.
Лялеко ждала лета, когда река вернется на свое место и камень-сосунок будет виден снова.
Осенью Лялеко впервые выстрелила из большого отцовского ружья. Она выстрелила и попала дробинкой в маленькую белку на ветке высокой лиственницы.
– Это Гольтоулево дерево, – пошутил Никанор. – Возле его дома убила белку. Отдай ее Гольтоулеву.
– Ладно, – ответила Лялеко. – Убью другую – отдам. Эту белочку я сама съем.
В окно видел Гольтоулев, как Лялеко жарила на костре белку, как она ела белочку, беличьи лапки, беличий желудок, полный кедровых орешков.
– Острая у тебя девка, – крикнул Гольтоулев из окна Никанору. – Не в тебя девка.
– Ладная девка, – согласился Никанор.
– Ладная, – сказал Гольтоулев и усмехнулся. – Сын будет. За моего сына отдашь.
– Жены нет, а сына ждешь, – сказал Никанор и рассмеялся.
– Эй! – крикнул Гольтоулев. – Что ты сказал?
– Жены, сказал, нету, а сына ждешь. Важенка, что ли, принесет тебе сына?
– Жалко, что у тебя баба померла. Твоя баба, вшивый, принесла бы мне сына. Ваши бабы принесут мне сыновей.
Ночью оспа постучалась в двери Гольтоулева дома. Умерла молодуха.
В палатках под горой стало дымно. Дымом хотели выгнать орочены, выкурить болезнь.
Тихо стало в палатке Васьки Оседлова. Не слышно стало крика маленького Гольчея. Оседлихи не слышно стало, ее тяжелых шагов не слышно стало, ее голоса не слышно стало – как она ругалась, самого Васьки не слышно было. Тихо стало в других палатках, страшно стало.
В горах кричал ветер. Олени тыкались мордами в двери палаток, искали хозяев.
Где-то выли собаки, должно быть, оплакивали человека.
В палатке Никанора стало холодно. Пошел Никанор за дровами, дошел до дверей и упал лицом в снег.
Лялеко взяла отца за ноги и потащила. Ноги Никанора высохли, отощали, Никанор стал легким, чуть тяжелее зайца. Лялеко положила его на нары возле печки. Затопила печку. Печка вздрагивала, в печке прыгал огонь и гудел.
Никанор лежал тихий. Лялеко потрогала его. Он был горячий.
– Пить, – сказал Никанор.
Лялеко выбежала на мороз и принесла горсть снега. Никанор пососал снег, как олень, и уснул.
Утром постучался Гольтоулев. Он нагнулся и мягкими, легкими шагами вошел в палатку, подошел к печке и стал греть руки.
– Где отец? – спросил он Лялеко.
– В углу отец. Спит.
– Разбуди отца.
Никанор проснулся.
– Здравствуй, – сказал Гольтоулев. – Помираешь?
– Здорово, – приподнялся Никанор.
– Помираешь, спрашиваю? Помрешь, наверно.
– Помирать неохота.
– Кому охота помирать?
Гольтоулев сел на нары.
– Оседлов помер, – сказал он, – вместе с Оседлихой. Беспалый помер с Беспалихой вместе. Лаврентий помер вместе с бабой и сыновьями на одной постели. Степан помер. Микула помер. Миколай помер тоже. Ты до завтра продержишься ли? Не продержаться, пожалуй, тебе. Помрешь.
– Помру, пожалуй.
– Пока не помер, рассчитываться нам надо. В позапрошлом году ты у меня сухарей брал полтора мешка, пороху брал пять фунтов, дрели семь аршин брал. Я у тебя двух соболей брал. За одного соболя я тебе заплатил. За другого соболя получи с вычетом за должок. Помрешь, и соседи не скажут, что Гольтоулев воспользовался. Помирать будешь, девчонку за мной пошли, проститься я с тобой хочу.
Гольтоулев нагнулся и вышел на мороз. В холодной палатке сказал он соседу Кириллке:
– Помираешь?
– Нет пока.
– Все равно помрешь.
– Кто знает, может, жить останусь.
– Пока не помер, рассчитаться бы нам следовало. Такой молодой и помираешь. Баба, если останется, пожалуй, ей долго без мужика не прожить. Другой будет мять твою бабу. На твоей постели будет мять.