Геннадий Гор – Обрывок реки (страница 41)
Старик подумал, что изюбрь так же стар, как и он. Может, даже ровесник. Ему стало жалко убитого изюбря и досадно на себя.
Осенью он пришел к купцу с пустыми руками и растерянно улыбнулся. Но Соколов не ругался, а сказал ласково и спокойно:
– Ничего, тунгус. Я подожду.
Но старик Христофор посмотрел не на него, а мимо. Видно, что слова купца не произвели на него особого впечатления, взгляд был насмешлив, и купцу захотелось сказать тунгусу что-нибудь оскорбительное, попугать его, но Соколов сдержался и ничего больше не сказал. Христофор понял и ждал ругани, и оттого, что купец не выругался и не пригрозил, старику стало досадно. Ему казалось, что купец смотрит на него как на нищего и ничего от него не ждет. Лаской и молчанием купец достиг своего и был уверен, что унизил старика.
Старик возвратился в тайгу. Долг мучил его еще больше. И во сне и наяву он видел, как он его отдает.
Следующий год был удачен. И особенно много было белки, следы соболя часто встречались, и хотя пороху не хватало, но тунгус ходил уверенный и ждал дня, когда он сможет прийти в город и расплатиться с купцом.
Осень он провел в тайге и зиму. Уже давно кончилась война. Произошла революция. И уже давно продолжалась другая война, гражданская. Но старик Христофор людей встречал редко и разговаривал мало. Он был занят одним – бил белку, ловил в капканы горностая и лисицу, по весеннему насту преследовал сохатого.
День наступил. Старик Христофор занял коня у дальнего своего родственника и соседа, повесил вьюки. Еще никогда в мешках его не было столько пушнины. Сосед отговаривал его ехать, в городе было неспокойно. Христофор его не послушал. В деревнях крестьяне рассказывали ему про каппелевцев, и что это сравнительно вежливые офицеры, если потребуют что, то заплатят своими деньгами или дадут расписку. Старик молчал и не слушал их, он курил трубку и думал о своем.
Был зимний холодный день. Христофор шел по дороге на лыжах. За ним, опустив голову, брел тунгусский конь с пушниной. По дороге встретились каппелевцы.
– Жизнь нам твоя, тунгус, не нужна, – сказали они. – А пушнину мы твою увезем. Мы тебе дадим расписку.
– На что мне расписка, – сказал Христофор, он сначала подумал, что они шутят. Но когда они подошли к лошади, он схватился за ружье.
– Ружье твое дерьмо. Нам его не надо. Снимай.
Они отобрали у старика пушнину, а самому связали руки и ноги. Посадили они тунгуса на высокий камень возле дороги, на колени положили расписку. Там все было перечислено: белки – 5 штук, соболя – 3, пантов – 2 пары, горностаев – 16, лисиц – 6, выдры – 2, шкур медвежьих – 2, куля – 4, сумок кожаных – 1, лошадь – 1. Подписано: «Поручик Воробьев».
Старик не мог прочитать расписки, расписка его не интересовала. Сидел он на камне высокий, прямой и невозмутимый. Нескончаемый обоз с каппелевцами двигался мимо него. Ехали офицеры. Христофор на них не смотрел. Обоз кончился. И солдат, ехавший в дровнях и немного отставший, сказал:
– А ты ведь замерзнешь, старик, – и жалостливо улыбнулся.
И старик улыбнулся ему в ответ удивленно и ласково и покачал головой.
Христофор не замерз. Поморозился он – это верно. Спасибо крестьянам – ехали мимо, спасли.
Христофор в город не поехал. Что ему было делать в городе без пушнины? Ушел обратно в тайгу.
На следующий год привез все-таки он пушнину в город – свой долг. Этот год был удачный, не хуже прошлого года. Дай бог каждый год. Пришел Христофор к купцу. Но купца дома не оказалось. И в городе тоже его не было. Дом стоял на своем месте – это верно. И двери были те лее. Но купца не было, и лавки не было, и дочь тоже куда-то уехала или ушла. В городе не было ни одного купца.
– Как же так? – сказал Христофор.
Он не знал, как быть. Знакомый один посоветовал ему обратиться в совет к комиссару Соловьеву.
– Он у меня столуется, – сказал он. – Хороший человек.
Комиссар долго о чем-то говорил Христофору, о каких-то купцах. Но старик его не слушал, думал о своем, о прошлой своей жизни, о сыновьях и о том, что привез он наконец долг, но купца нет. Он вспомнил каппелевцев, посмотрел на комиссара и подумал, что ему нарочно все мешают разделаться с купцом, и что он найдет купца хоть на краю света, и, если купца нет, он отдаст долг его родственнику или тому, кто живет в его доме. Не может быть, чтоб там никто не жил.
В доме купца Соколова жили красноармейцы. Тунгус переночевал с ними под одной крышей и разговорился. Он вспомнил про своих сыновей. Ему понравились эти парни. И он хотел отдать им пушнину, но они не взяли, а позвали своего комиссара Соловьева, и Соловьев рассмеялся, усадил старика и долго с ним говорил. И хотя Христофору было многое непонятно, он слушал Соловьева и курил трубку. А уезжая, он попросил еще раз, чтоб красноармейцы взяли у него пушнину.
– Не везти же ее назад, – сказал он.
У большой реки
В лесу текла река. Две горы стояли. Одна гора была голая и круглая. Другая гора заросла сосной и кедром. Она была низенькая – гора-сестренка, маленькая сестра большой горы.
Внизу стояли палатки с завитками дыма: стойбище.
Лялеко сбежала с горы в лес к реке.
В реку сели гуси. Из далекого края летели, наверно, устали. Река понесла гусей.
Из пади дул ветер – там еще лежал снег, покрытый заячьими следами.
Где-то птица по-летнему крикнула птице. Из травы выскочил заяц и остановился. К большой реке пришел медведь и сел на берегу – ловить рыбу.
Собака Гольтоулева залаяла на Лялеко, вспугнула зайца, подняла гусей.
На другой стороне большой реки встал медведь на задние лапы, услыша собаку. Медведь стоял, как человек, держась лапой за ветку, и Лялеко хотелось крикнуть ему.
Ушел медведь. Замолчала собака. Улетели гуси. Лялеко осталась одна под горой.
На горе был виден дом Гольтоулева, олени Гольтоулева и сам Гольтоулев возле дома.
Речка Гольтоулева, прыгая через камни, бежала к матери – большой реке.
В доме Гольтоулева было пять комнат.
В горнице спал Гольтоулев с молодухой. В этой комнате он жил. В других комнатах лежали вещи, там было душно, как в амбаре. Гольтоулев любил, чтобы все было под рукой.
Маленькая комнатка была комнатка Гольтоулева-сына. В углу стояла железная кровать сына, на стене висело ружье сына и торбаза сына, а сына не было. Сын Гольтоулева утонул в позапрошлом году. Река унесла его и выбросила возле солонцев у оленьего брода, куда изюбрь по ночам ходил купаться и пить.
Гольтоулев привез сына на олене. Выбежала молодуха и закричала. Она не узнала мужа. Река изуродовала его.
– Ладно, – сказал Гольтоулев невестке. – Жены у меня нету, а сына мне надо. Ты мне родишь вроде этого.
Молодуха заплакала.
– Не реви. Зачем ревешь? – сказал Гольтоулев и ушел в дом.
В доме Гольтоулева было много окон, но окна были заколочены, все, кроме одного.
Большой дом смотрел своим одиноким глазом на палатки соседей. Большой дом не любил маленькие дома.
Соседям было слышно, как тосковал в своем доме Гольтоулев. Выходил он из дому редко – не хотел спускаться с горы.
– Эй! – кричал он с горы соседям.
– Чего айкает?
– Как чего? Хочет, чтоб мы пошли бить для него белку. Рыбы для него наловили бы.
– Эй! – кричал с горы Гольтоулев.
– Поэйкает да перестанет.
– Какой – перестанет. Ишь, спускается. Сейчас ругаться придет.
Летом стоял дом Гольтоулева – осенний, темный. Возле дома Гольтоулева было ветрено даже летом. Дверь была узкая, длинная, как сам Гольтоулев. Лялеко хотелось подбежать к этой двери, постучать, – выглянет Гольтоулев. Гольтоулеву не догнать будет Лялеко. Ноги у него длинные, а бегать он, наверно, не умеет.
– Ты чья такая будешь? – спросил Гольтоулев Лялеко.
– Никанора я буду дочка. Лялеко.
– Стало быть, Никанора вшивого будешь дочка. Отец дома?
– Нету.
– Скажи отцу, Гольтоулев спустится, плохо ему станет. Оленя я одного не досчитал. Наверно, твой отец украл.
Лялеко заглянула в окно большого дома. В доме было тихо. Стояли вещи из города. Лялеко не знала их назначения. На стене висела русская легкая вещь. Гольтоулев снял ее осторожно и, притрагиваясь к ней пальцами, стал играть. Лялеко хотелось петь, подпевать этой вещи, захотелось плакать. Вещь эта плакала.
– Ты что ко мне в окно заглядываешь? – спросил Гольтоулев. – Украсть хочешь? Что хочешь украсть?
– Эту вещь я хочу украсть, которая плачет. Спрячь ее.
– На, съешь за эти слова, – сказал Гольтоулев, протягивая Лялеко пряник.
Пряник был красивый, вроде лисы. С хвостом был пряник.