Геннадий Гор – Обрывок реки (страница 40)

Старик Христофор жил неторопливой речной, десной жизнью, городскими событиями и людьми интересовался мало. Началась война. И везде говорили это слово. Были обеспокоены все. И у многих уже не было сыновей.

Как-то приехал Христофор в город вместе с сыновьями. И сыновья, высокие, ходили по улицам. И многие жители смотрели на сыновей Христофора со злобой: тунгусов не брали на войну. И когда говорили старику, когда шутливо упрекали его за его здоровых и молодых сыновей, он подталкивал их вперед и отвечал всем.

– Николай нас не хочет, – говорил он, – мы зверей стрелять умеем. Человека мы не промышляем.

– Он тебе не Николай, – поправил его строгий Соколов, – а государь наш, император. Царь.

Тунгус посмотрел на Соколова, осунувшегося и бледного, с удивлением.

– Не здоров, брат? – спросил он и сочувственно улыбнулся. – Что с тобой, купец?

Купец отчего-то растерялся и не нашел слов.

– Война, – пробормотал он.

– Война, – повторил старик и рассмеялся. – У тебя дочь. Дочерей не берут.

И то, что старик сказал «дочь», показалось купцу насмешкой. Он посмотрел на Христофора. Тунгус был легкий, здоровый, и никто бы не сказал, что ему много лет. Он шел, окруженный сыновьями, – невыносимый. Его бы самого следовало отправить на войну.

– Обидел ты меня, тунгус, – прошептал купец.

Он пришел домой, закрыл дверь и накричал на дочь. Он сказал ей, что она голодранка, только и делает, что смотрит на парней, не может даже подмести пол, и что ее, наверное, будет не выдать замуж, и что она сама принесет ему в подоле; и хотя на улице было еще светло, он закричал, чтоб она ложилась спать и что он знает, когда он уснет, она убежит к «своему». Дочь заплакала тоскливым голосом, жалостливо, купцу стало жалко ее и себя, и он прошептал:

– Оскорбил ты меня, тунгус.

С дедом мы приезжали к старику Христофору. Весь поселок встречал нас – старики с красными глазами и дети. Мы пили чай, пахнувший дымом, и ели хлеб, купленный Христофором у крестьян. Старик, казалось, не замечал своей нищеты. Он был счастлив своей рекой и небом, всем своим краем. Его край стоял на берегу реки, как птица. Легкие, синие деревья улетали в небо. Родовые утренние горы, казалось, двигались в тумане. Горное озеро блестело вверху. Казалось, оно было на верхушке сосен. Облако лежало на горе. Река открывалась и неслась прямо на нас, падала на нас с горы. У меня кружилась голова. Я заметил птицу. Птица сидела посередине реки. Ее несло и кидало. Вдруг она взлетела и поднялась. Христофор приложился и выстрелил. Птица – подарок старика – упала к нашим ногам. Старик шел и трогал деревья. Это были большие, богатые деревья.

– Но ведь это не твое, – говорил дед. – Начальству понадобятся Чилиры. Вас отодвинут в тайгу, как отодвинули от Баргузина.

Христофор сел на траву, приглашая сесть и нас.

– Тайга – она большая, – сказал он, – на наш век хватит. – Он посмотрел на меня. – И на ваш.

Где-то далеко кричал изюбрь, тосковал по невесте.

Ветер приносил запах воды и птиц. Я стоял счастливый и радостный.

– Вот тунгус растет у меня, охотник, – сказал дед и показал на меня. – Подари ему немножко солнца своего, немножко реки и тайги кусочек. Уступи ему свою радость.

Старик рассмеялся, и, смеясь, мы простились с ним.

Удача переменчива, говорят люди. Даже Соколов удивился. У старика Христофора отобрали сыновей, тунгусов взяли на войну.

Я никогда не забуду, как их, улыбающихся и печальных, посадили на пароход и отправили в чужой край.

До последней минуты старики, буряты и тунгусы – отцы, не верили. Им казалось это шуткой. Но вот их сыновей посадили в лодки. Лодки подошли к пароходу. Пароход загудел. И сыновья их исчезли – многие навсегда.

Старики возвращались, убитые внезапным несчастьем. Старик Христофор шел легким, обычным своим шагом. В городе перед отъездом домой он даже пошутил.

– Николай ошибся, – сказал он, – он зря взял моих сыновой. Какие из них солдаты? В белку им попасть. В человека они не стрелки.

На этот раз Соколов не поправил его, но сказал, что не понимает таких шуток.

Тогда рассердился Христофор.

– Кто этот человек, с которым послали воевать моих сыновей? – спросил он. – Мы его не знаем. Он у нас не был. Кто он? Мошенник? Зачем с ним воевать?

– Он наш враг, – объяснил Соколов. – Он германец.

Старик Христофор изменился. Часто стал ходить в город.

Раньше для него не существовала почта. Кто мог написать тунгусу? Теперь за письмами он шел шестьдесят километров. Спрашивал про войну и был разговорчив. Письма приходили редко. Он клал их за пазуху и нес к нам читать. Мой дед читал ему эти письма. Он читал их с еврейским акцентом, перевирая слова, делая смешные ударения. Я не всегда понимал эти письма. Продиктованные тунгусом, написанные полуграмотным русским солдатом, прочитанные евреем, – это были очень трудные письма. Но старик Христофор их понимал. У деда был бодрый, громкий голос, он весело смеялся, читая письма. И Христофор тоже смеялся. Тунгусы подробно описывали большие города, которые они проезжали, многому удивлялись. И, смешно признаться, я долго представлял эти города по описанию тунгусов. Но в письмах были такие места, которые дед читал почему-то тихо, и старик Христофор долго и тихо говорил с моим дедом по поводу этих мест письма. Тунгус был удивлен – сыновей его, так же как и других тунгусов, не отправили на позиции; где-то возле Минска их задержали и заставили рыть окопы и строить укрепления.

– Это к лучшему, – говорил дед, но в голосе его была тревога. Мой дед не умел утешать. Христофору нельзя было не сказать правду. Большинство тунгусов и бурят умирало от скоротечной чахотки где-то возле города Минска, на чужой земле.

Я помню и последнее письмо, написанное чужой, казенной рукой и прочитанное чужим человеком, волостным писарем (деда моего в те дни не было дома).

Старик Христофор его спрятал и ушел. Несколько дней о нем не было слышно. Он собрал все, что у него было, и продал. И, увидев, что денег у него мало, взять было больше не у кого, он пришел к купцу.

Это было вечером. Соколов уже закрывал свою лавку. Он остановился, держа в одной руке замок, в другой – ключ.

– Что скажешь, тунгус? – спросил он, и сердце у него забилось, застучало от чего-то неожиданного и близкого, и он обрадовался и испугался чего-то и тяжело сел на крыльцо.

– Ничего не скажу, – сказал Христофор и, слегка толкнув его, прошел прямо в лавку.

Купец поднялся и прошел за ним к себе. И в лавке ему показалось все другим, и он увидел, что у него много товара, несмотря на войну, и он услышал чей-то голос. Пела дочь. И он подумал, что у нее хороший, чистый голос. «В мать», – подумал он.

И все же, давая деньги Христофору, он торопился, путался в счете, сердился на себя. Это было с ним в первый раз. Он все боялся, что Христофор передумает. Но Христофор не передумал, деньги взял, и денег этих было много, но он их не считал, а, небрежно свернув их как бумагу, положил в кожаный кисет, где лежал табак. И несмотря на это, у купца было радостное чувство, точно он их не отдавал, а получал. Но радость его была странной, больной, она щемила его сердце. Христофор казался хладнокровным и брал независимо, как будто не брал, а давал. Взяв деньги, он попросил, чтоб купец написал за него долговую расписку, так как сам он писать не умел.

Но купец улыбнулся и сказал, что расписка ему не нужна. Христофору он верит. Но на Христофора это не произвело никакого впечатления. Он рассмеялся и сказал:

– А я бы на твоем месте взял. Мало ли что со мной случится. Еду далеко.

Купец в словах этих почувствовал превосходство и прошептал:

– Обидел ты меня, тунгус.

И когда Христофор ушел, купец уже не испытывал радости и удовлетворения, лавка казалась ему по-прежнему душной и унылой, и он крикнул дочери, чтоб она, стерва, перестала реветь. И он почему-то подумал, что тунгус непременно погибнет в дороге, нарочно не вернет долг, и что не он увидит унижение тунгуса, а тунгус посмеется над ним.

Дни шли. Все ждали возвращения Христофора и нетерпеливее всех Соколов.

Старик ездил долго. Приехал он неузнаваемый, постаревший и больной. Сыновей он не нашел. О виденных людях и городах он рассказывать не мог или не хотел.

Соколов пошел взглянуть на старика. Но это не принесло ему удовлетворения. Старик сказал ему:

– А долг мой, купец, я тебе отдам.

И больше ничего не сказал.

Старик вернулся к себе в тайгу, но тайга показалась ему другой, то ли оттого, что видел он много мест и разных городов, то ли оттого, что не было с ним и никогда не будет его сыновей. Деревья казались ему не такими большими, как раньше. Вместо гор и рек, живых и прекрасных, видел он теперь часто мертвую землю войны, глину и жалкую траву предместий Минска. И он думал, что не тайга изменилась, а он сам постарел, что долг его велик и ему придется поймать не одного соболя, убить не одного изюбря, чтобы расквитаться с купцом.

Первая охота была неудачной. Старик сам не знал – оттого ли, что стар он стал, стал плохо видеть, или просто потому, что давно не держал в руке ружья. Неудачен был весь год. Христофор поставил немало капканов. Но зверь обходил его капканы или съедал приманку и уходил. Вырыл старик много ям, – но напрасно, ямы остались пустыми. С горя он пошел на реку бормошить[10]. Но рыба, которую он презирал, и та не шла к нему, он не поймал ни одного хариуса. Неудача опечалила Христофора, но не сломила, и, насушив сухарей, он отправился на солонцы. Снег с увалов уже стаял, появились синие цветы Ургуя, и по их обкусанным стеблям Христофор определил, что изюбрь недалеко. Этот изюбрь не ушел от Христофора. Христофор убил изюбря, но изюбрь этот был до того стар, что у него во рту не осталось ни одного зуба, глаза провалились, и возле глаз было много скопившегося гноя и слезы. Тунгус начал свежевать зверя, но шкура его была до того ветхая и тонкая, что ее нельзя было бы употребить даже на домашние поделки, а мясо было жесткое и сухое, как кора.