Геннадий Ананьев – Приказано молчать (страница 21)
В ущелье въехали два красноармейца – басмачи молчали, не шевелились. Дозор проехал почти полкилометра, и тут Ефремкин, внимательно рассматривавший следы на дне ущелья, обнаружил, что некоторые из них уходят в лес, на крутые склоны. Он придержал коня и тихо приказал ехавшему за ним товарищу:
– Давай к Кудашеву. Пусть не въезжают в ущелье. Наверное, засада… Только не горячись – пускай думают, что мы ничего не заметили.
Говоря это, Ефремкин продолжал ехать вперед. Он остался один в глухом ущелье. Прислушиваясь к удаляющемуся стуку копыт, думал:
«Догадались или нет басмачи, успеет ли предупредить?!»
Ефремкин старался вести себя так, будто он ничего не подозревает: так же внимательно рассматривал следы, осторожно объезжал камни и кусты, держал винтовку наготове, – в общем, делал все, что положено делать дозорному. Движения его были подчеркнуто спокойны, предельно точны; ему казалось, что из-за всех кустов, густо разросшихся по склонам, на него смотрят враги, сотни глаз следят за ним, сотни стволов направлены на него, и допусти он малейшую ошибку, дай понять басмачам, что распознал их замысел, как прозвучат роковые выстрелы. Боялся не только потому, что ему страшна была смерть. Услышав выстрелы, пограничники обязательно поспешат на помощь и погибнут.
Тем временем еще два пограничника показались в ущелье – второй дозор. Возглавлял его красноармеец Иваненко. Когда он узнал о подозрении Ефремкина, то приказал своему напарнику и встретившему их посыльному от первого дозора скакать к Кудашеву, а сам пришпорил коня и стал догонять Ефремкина.
Басмачи, не понявшие вначале, почему один пограничник повернул назад (если бы была обнаружена засада, ускакали бы оба), молчали, но когда увидели, что два красноармейца выскочили из ущелья к основным силам отряда и отряд остановился и спешился, то поняли, что их план теперь не будет осуществлен. Они начал стрелять.
Ефремкин и подъехавший к нему Иваненко положили коней, легли за них и стали отстреливаться. Они не видели ни одного басмача, только пороховой дым стелился между кустами шиповника, тянулся вверх, цепляясь за разлапистые еловые ветки. Пули сразу же поразили лошадей – они забились, захрапели и затихли.
Пограничники перестали стрелять. Они не шевелились, делая это для того, чтобы обмануть врагов, выманить их из-за укрытия.
Красноармейцы почти не знали друг друга, им еще ни разу не приходилось быть вместе в бою. Ефремкин, парторг заставы Санты, прибыл в Ак-Байтал буквально накануне того, как баи начали откочевку, – но оба они были опытными солдатами и с полуслова понимали друг друга; по сигналу одного замерли оба.
Хитрость, кажется, удалась. Стрелять басмачи перестали. Только у входа в ущелье не прекращалась стрельба из винтовок и пулемета.
Ефремкину и Иваненко казалось, что бой приближается, что он идет в самом ущелье, и они не ошибались. Двенадцать пограничников, перебегая от камня к камню (атаковать на конях было безрассудно – погибли бы сразу все), теснили басмачей. Их больше десяти на каждого солдата, но красноармейцы рвались через поток свистящих пуль, чтобы спасти своих товарищей.
Ефремкин и Иваненко по-прежнему лежали не шевелясь. Наконец басмачи вышли из-за деревьев. Вначале они продвигались робко, прячась за камни, потом осмелели и пошли, не пригибаясь. Взметнулись две гранаты, разорвались, заполнив ущелье грохотом взрывов, криками раненых. Ефремкин и Иваненко, воспользовавшись замешательством врагов, успели убить из винтовок еще нескольких басмачей. Израненные, они успели бросить еще по одной гранате…
Весь этот бой видели джигиты, посланные Ибрашем в откочевку.
– Басмачи стали резать красноармейцев ножами, – закончил рассказ один из них. – Оба еще были живы, но сопротивляться не могли, только стонали.
Помолчав немного, рассказчик добавил:
– После этого никто не согласился возвращаться из откочевки. Судить, говорят, теперь будут нас, расстреляют!
– А где Кудашев? – прервал его Самохин.
– Не пробился. Как стемнело, ушел. Видно, к перевалу Алайгыр.
– Что будем делать, командир? – обратился к Самохину Сапаралиев.
– Оставь двоих человек, я – одного. Отвезут на заставу убитых. Сами – вперед. Ударим с тыла. Успеем. Кудашев на Алайгыре задержит банду.
Отряд встретил рассвет на перевале Ашутур. Еще десятки километров тяжелого горного пути остались позади, теперь до перевала Алайгыр было совсем недалеко – часов шесть-семь езды, даже на уставших лошадях.
Справа серебрились на солнце ледники Семенова и Мушкетова, высилась озаренная солнцем пирамидальная вершина Хан-Тенгри, а внизу, в ущелье, едва различимая в утренних сумерках, пенилась речка.
Комотрядовцы и пограничники невольно залюбовались этой, хотя и привычной для них, но каждый раз неповторимой красивой картиной ясного утра.
Вдруг на небольшую поляну, расположенную по правую сторону речки, в километре от отряда, выехала группа всадников. Самохин достал бинокль. На поляне были не пограничники…
– Надо проверить, – отнимая от глаз бинокль, проговорил он. – Со мной поедет пять человек.
Небольшой отряд начал спускаться по крутому склону к шумевшей внизу речке.
Всадники на поляне спешились и залегли, а когда группа Самохина стала приближаться к ним, они открыли огонь из винтовок. Потом высоко над головой пролетела граната и с оглушительным треском разорвалась недалеко от коней, оставленных пограничниками в укрытии.
– «Дьяконова!» Наши на поляне! Не стрелять! – громко закричал Самохин, рассчитывая и на то, что его голос услышат и те, кто укрылся за камнями и обстреливал их.
Но его надежды не оправдались – выстрелы заглушали голос.
«Как убедить их, что мы не враги?!» – думал Самохин и уже хотел вынуть носовой платок и помахать им, но в это время над головой вновь пролетела граната «Дьяконова», и он решился на другое.
Гранаты «Дьяконова» были только у пограничников. Специальная мортирка надевалась на ствол винтовки. Выстрел «бросал» специальной конструкции гранату далеко. Она громко разрывалась, но почти никогда не убивала. О гранатах этих так и говорили: «Шума много, толку нет!»
Самохин подполз к красноармейцу, у которого была винтовка с мортиркой, надел на мортирку гранату и, подумав: «Теперь догадаются, что свои», – выстрелил в сторону поляны.
Граната «Дьяконова» подействовала, выстрелы прекратились, и начались «переговоры».
Отряд Самохина встретил взвод Акчиликской комендатуры и группу добровольцев крестьян, выехавших на преследование банды, которая разграбила обоз с обмундированием и, переодевшись в пограничную форму пыталась уйти за кордон. Возглавлял операцию по уничтожению банды командир взвода Швец, а добровольцами командовал Соболев. В годы Гражданской войны Соболев был бригадным командиром.
– За басмачей вас приняли, – оправдывался Швец. – Черт знает, как здесь воевать, в этих проклятых горах. На фронте все было ясно, а здесь…
– Нелепость, сущая нелепость, – поддержал его Соболев. – Нужно бы опознавательные сигналы установить, что ли? Не могу понять границу, где тут свои, где чужие. И басмачи, и комотрядовцы в малахаях, а теперь еще и в зеленых фуражках басмачи появились. Бригадой командовать легче было…
– Научимся понимать, – задумчиво проговорил Самохин. – Научимся… Дорого только учеба эта обходится! Очень дорого. А опознавательные сигналы – это хорошо! Это нужно ввести. Я доложу.
Проинформировав друг друга о своих задачах, отряды разъехались.
Самохин торопил уставшего коня, злился на то, что без толку потерял еще один час дорогого времени (на перевале, может быть, уже идет бой и нужна помощь).
– Побыстрей можно?! – ворчливо проговорил Самохин, обращаясь к Сапаралиеву.
– Не горячись, командир, коней беречь надо. Скоро бой, – спокойно ответил Сапаралиев и улыбнулся доброй ласковой улыбкой, почти такой же, какой улыбался Самохин, когда нервничая Ибраш. – Не горячись, командир, думай о бое на перевале. Трудный бой будет.
Спокойный голос Сапаралиева и улыбка подействовали на Самохина успокаивающе, и он стал думать о предстоящем бое. Мысленно распределял отряд на группы, намечал каждой группе задачу и рубежи, на которых отряду предстоит разбиться на группы, чтобы выйти к перевалу с трех сторон и, окружив басмачей, вынудить их сдаться. О полном уничтожении откочевки он не думал – там были не только баи и их подручные, но и обманутые бедняки, которые наверняка не будут сильно сопротивляться.
Торная широкая тропа шла по берегу небольшого ручейка. На ней хорошо были видны свежие следы коней, верблюдов, овец и коз. Вот тропа круто повернула влево и, петляя, поползла к перевалу Алайгыр. Туда лежал путь отряда.
Ибраш остановил коня у поворота.
– Откочевка не пошла на перевал, командир, по ущелью ушла – видишь следы, – недоуменно пожимал он плечами. – Там дороги нет, там – ледник. Куда пошли – не знаю.
Снова посовещались и решили: послать двоих пограничников на Алайгыр к Кудашеву, выделить три дозора по следу банды, два – по склонам ущелья, чтобы не повторилась трагедия Тую-Аши. В головной дозор направились Невоструев и Дауленов.
Все круче и круче вверх поднималось ущелье, здесь не росли стройные тянь-шаньские ели, а лишь гнездились между камней чахлые кустики шиповника, да пестрел ковер трав яркими цветами незабудок, чеснока, ромашки. Необходимость в боковых дозорных отпала – здесь не могло быть засады, укрывшейся в густом лесу склонов, – и Невоструев, оставив дозорных дожидаться ядро отряда, поехал по следу откочевки только с Дауленовым.