Геннадий Ананьев – Приказано молчать (страница 20)

– Придется переждать грозу, – обратился он ко всем. – Коней сбатуем, сами – за камни.

– Может, проскочим через перевал, а там – ущелье, – возразил кто-то из пограничников.

– Нельзя, нельзя! – наперебой ответили на это сразу несколько комотрядовцев.

А Ибраш насупился:

– Меня трусом считаешь?! Их трусом считаешь?! Зачем зря время терять? Кому польза будет?! Банда уйдет, муллы скажут о нас по всем аулам: пошли отступники от веры против своих – Аллах и покарал.

Самохин улыбнулся, слушая возражения Сапаралиева и понимая его обиду. Когда Ибраш горячился, Самохин всегда улыбался. Это раздражало Сапаралиева, он запальчиво спрашивал: «Что смеешься, командир?!» – потом успокаивался и тоже улыбался.

Сапаралиева и Самохина сдружила пограничная служба еще тогда, когда Самохин был начальником взводного участка в Милютинке. Ибраш, местный уроженец, знал в горах каждую тропку, а его знали и уважали в округе все, уважали за силу, за то, что никогда не склонял головы перед баями и всегда защищал слабых и бедных, рискуя своей жизнью. Он один из первых казахов стал коммунистом. Каждый раз, когда нужна была помощь пограничникам, он поднимал народ и шел со своими боевыми товарищами в поход на день, на два, на неделю, на месяц. Он всегда узнавал от местных жителей-казахов такие подробности, какими пограничники не располагали, и очень часто предлагал свой план операции. Обычно это был разумный и дерзкий замысел.

Работал он в Кара-Коле заведующим районным шерстьотделом. Начальник заставы Никита Самохин, прибыв к нему с шестью пограничниками, сообщил, что им приказано помочь начальнику Акбайтальской заставы Семену Кудашеву, на участке которого баи, собрав большую банду, начали откочевку за границу.

Сапаралиев сразу же оповестил комотрядовцев. Через день узнал все об откочевке и изложил свой план. Он предлагал немедленно послать в откочевку двух-трех надежных джигитов, чтобы они разведали, каковы в ней силы, враждебные советской власти, много ли бедняков, не желающих покидать родные степи. Такие люди уходили за границу лишь из боязни родовой мести. И если невольных окажется много, джигиты предложат обманутым беднякам вернуться в свои аулы.

Сапаралиев прекрасно знал настроения и думы бедняков казахов. Только баи, главы родов, были заинтересованы в том, чтобы увезти за границу все свое богатство, угнать весь скот. Когда в степь пришли новые законы, родовитые казахи и их приспешники начали запугивать своих родственников советской властью, рассказывали о большевиках страшные небылицы.

Многие пастухи, темные, забитые, поначалу верили своим богатым родичам и уходили вместе с ними за границу. Но теперь все чаще замыслы баев наталкиваюсь на открытое сопротивление бедняков. И хотя баи окружали себя наемными головорезами, многие откочевки возвращались – бедняки или убивали тиранов, или сдавали их в руки правосудия.

Сапаралиев рассчитывал, что и в этой откочевке тоже много недовольных. Догнать ее, как предполагал Сапаралиев, было нетрудно: она выбрала тяжелый маршрут через перевал Кок-Пак, по почти непроходимому, особенно для овец и верблюдов, ущелью Тую-Аша.

Кудашеву лучше всего не идти по следу откочевки, опередив ее, сделать засаду у перевала Алайгыр.

С этим планом согласились помощники Ибра Танат Дауленов и Санат Акбаев, согласился и Самохин, только он считал, что шесть пограничников – это очень мало, и послал посыльного к начальнику заставы Талды-булак Дмитрию Шуринину с просьбой помочь людьми. Шуринин выделил шестерых пограничников с ручным пулеметом и мортиркой к гранате «Дьяконова».

Двенадцать пограничников и сто комотрядовцев ускоренным маршем двинулись по следам откочевки, но надвигающаяся гроза вынудила их сделать остановку.

Едва они успели сбатовать лошадей, как туча закрыла все небо и уткнулась в перевал, заджигитовав молниями, разразившись непрерывным грохотом, будто рушила каменные горы. Замельтешил редкий град, перемешанный с водяными струями…

Больше получаса сидели люди перед перевалом Кок-Пак, видели, как вскипали мощные всплески летучего огня надо всем, что возвышалось над местностью, видели, как взметнулась искрами, точно взорвалась небольшая сосенка, слишком высоко забравшаяся в горы…

Но вот туча миновала перевал, унося с собой и град, и грохот, и молнии. Снова заискрились ледники Семенова, заискрились горы, покрытые, как белой простыней, толстым слоем града, на фоне которого особенно ярким казался пестрый альпийский ковер из оранжевых ромашек, темно-красных шаров цветущего чеснока, синих-синих незабудок и других цветов. Такое можно увидеть только в горах: под копытами лошадей снег и незабудки, внизу, на скалах обрывистых ущелий, – нежные, белые тучки, а над головой – солнце и в полнеба радуга.

Ехать стало трудней, особенно когда отряд начал спускаться с перевала. Град таял, образуя лужицы на тропе, лошади то и дело скользили. На крутых спусках приходилось спешиваться и вести лошадей в поводу.

Ущелье Тую-Аша встретило пограничников сырым холодом, застоявшимся запахом хвои, тихим журчанием ручейка, бегущего по дну ущелья между камнями. Крутые скалистые обрывы густо заросли тянь-шаньскими елями и шиповником. Солнце редко заглядывало в ущелье, и высокая трава, росшая между камнями, листья тальника, редкие кустики которого неуютно примостились по берегу ручейка, были светло-зелеными, почти прозрачными. Бледная, почти безжизненная трава, полумрак и тишина, в которой, казалось, повисал гулкий стук копыт, – все это невольно вызывало чувство подавленности, тревоги. Все притихли, насторожились.

Град, покрывший землю, скрыл все следы, но Сапаралиев, не останавливаясь, вел отряд вперед, уверенный, что именно в это ущелье спустились с перевала басмачи. Все молча ехали за ним, внимательно осматривая местность.

Проехали метров двести, как вдруг Ибраш остановил коня, спрыгнул с него и осторожно стал сгребать с земли и камней град.

– Плохо, командир, Кудашев идет по следу откочевки, торопит ее. – Он поднял несколько гильз и показал Самохину, тоже спешившемуся.

Тихо заговорил пограничник:

– А, может, не успели?

– Может, командир, может… Бой здесь был, большой бой. Не так давно. Вчера, наверное.

– Догонять нужно, быстрей двигаться! – послышались со всех сторон советы.

– Догонять? Верно говорите. А торопиться нельзя, – как можно спокойней проговорил Сапаралиев.

Всего несколько человек знали о том, что в откочевку посланы джигиты, но только Сапаралиев знал, что они в ущелье Тую-Аша должны были возвратиться до прихода отряда. Отсутствие посланцев тревожило. А тут еще гильзы, бой…

Сапаралиев не привык действовать вслепую, не зная обстановки, и он поделился своей тревогой, рассказал о своих посыльных.

Совещались недолго. Остановились на самом, по мнению большинства, приемлемом варианте: отряду медленно двигаться вперед, а трех-четырех человек, на самых выносливых конях, послать в разведку.

Через несколько минут разведчики, пуская коней рысью, где позволяла местность, скрылись за поворотом ущелья. Остальные не спеша двинулись по их следу. А еще через несколько минут один из разведчиков зарысил обратно, показывая жестами, что нужно поторопиться всему отряду.

– Там два убитых пограничника! – доложил разведчик, когда отряд подъехал к нему. – Раздетые, изрезанные. А близко от них могилы. Басмачи, должно, своих похоронили. Много могил.

Отряд пришпорил коней.

Без шапок и фуражек стояли все возле убитых басмачами красноармейцев, смотрели и мысленно упрекали себя: «Опоздали!»

Упрекал себя в этом и Самохин, хотя понимал, что никто из пограничников и комотрядовцев не виновен в опоздании.

Главная причина была в другом. Пока посыльный Кудашева доставил в отряд донесение, пока Самохину поступил приказ, времени прошло много, а Семен Кудашев, естественно, не мог ожидать помощи, сидя на заставе. Он начал преследовать откочевку, взяв с собой столько красноармейцев, сколько смог – четырнадцать.

Здесь и произошел бой. Четырнадцать против четырехсот. Силы неравные, и все понимали это. Но где Кудашев? Жив ли он и все остальные красноармейцы? Почему здесь остались убитые? Ведь пограничники никогда не оставляют погибших товарищей. Таков суровый закон границы.

Раздумья эти прервал цокот копыт, донесшийся из глубины ущелья.

– Два всадника, – определил кто-то.

Несколько человек по сигналу Самохина бесшумно выдвинулись вперед и залегли за камни, остальные тоже были готовы в любой момент вступить в бой; каждый выбирал себе взглядом удобную позицию.

Приготовления оказались напрасными – к отряду ехали джигиты, посланные Ибрашем в откочевку. Лица их были суровы.

«Шаг сделан, обратной дороги нет!» – такой ответ привезли они.

Посланные Ибрашем Сапаралиевым, Танатом Дауленовым и Никитой Самохиным джигиты по только им известным тропам пробрались в ущелье Тую-Аша немного раньше откочевки, встретили ее здесь, связались со знакомыми им джигитами-бедняками. Те согласились было ночью связать главарей (откочевка в Тую-Аша собиралась сделать остановку, чтобы дать отдохнуть коням и особенно овцам) и вернуться обратно, однако во второй половине дня оставшиеся у входа в ущелье наблюдатели сообщили, что с перевала спускаются пограничники.

Угнав в глубь ущелья овец, верблюдов и лошадей, басмачи сделали засаду: основные силы залегали в лесу у входа в ущелье, оставшаяся часть небольшими группами растянулась почти на километр, тоже замаскировавшись на крутых, заросших деревьями и кустарником склонах. Такое построение засады, как предполагали главари, даст возможность им уничтожить всех красноармейцев – въедет отряд в ущелье, они сразу же перекроют выход; прорвать сильный заслон пограничники не смогут и попытаются пробиться в глубь ущелья, тогда их станут расстреливать мелкие группы.