Геннадий Ананьев – Приказано молчать (страница 23)
Тогда она не придала значения словам повара: «На всякий случай», – о том, что басмачи нападают на заставы, она еще не знала. Надя жила лишь одной мыслью: «Не убили бы Никиту, вернулся бы живым и здоровым…»
О многом она передумала в первую ночь своей супружеской жизни, много раз прикладывала к глазам мокрый от слез платочек…
Наконец прошла долгая, тоскливая страшная ночь. Днем стало немного спокойней на душе, особенно после того, как повар, этот суровый, молчаливый, вроде чем-то недовольный парень улыбнулся, видимо, поняв ее тревогу, и заговорил о Самохине:
– Наш начальник в рубахе родился. Его ни пуля, ни шашка не трогают.
В тот день он рассказал жене своего начальника о боях в горах, о многодневных походах, и по его словам выходило, что погибают только басмачи, а не пограничники; особенно не жалел он слов похвалы, когда говорил о своем командире, ее муже.
За день она успела с помощью Потапова приучить к себе красивую, злую и умную собаку Махно, пыталась сдружиться с длиннобородым козлом, но глупый «Дьяк» (она дала ему эту кличку в тот день, и кличка прижилась) никак не хотел признать ее за свою, смотрел злыми глазами и норовил ударить рогами; это немного отвлекало ее, и она даже смеялась над строгостью козла, хотя ни на минуту не переставала тревожиться о муже.
Солнце начало клониться к закату, а никто не ехал, будто забыли о них все. И вот – снова ночь, тоскливая, долгая, страшная…
Лишь на рассвете Надя услышала топот копыт, выбежала из дежурной комнаты и смеющаяся и плачущая прильнула к широкой груди Никиты…
Через несколько дней, когда на заставе вновь остались только она и повар, Махно и Дьяк, Надя мысленно рисовала страшные картины гибели Никиты, видела окровавленного (то убитого пулей, то изрубленного) и не могла сдержать слез. Так было не раз. Потом она привыкла к тревожной команде: «Застава! В ружье!» Она привыкла к ночным дежурствам и, хотя всякий раз тревожилась за Никиту, все же была внешне спокона; она научилась стрелять из винтовки, пулемета и маузера, ездить верхом (красноармейцы выбрали ей невысокого выносливого иноходца), иногда и сама выезжала с пограничниками в горы.
– Не женское дело на коне трястись, – часто говорил ей Самохин. – Сидела бы лучше, Надюша, дома.
Иной раз Надя даже соглашалась с доводами мужа: «И впрямь, не бабское дело шашкой рубить», – но, как только пограничники начинали седлать по тревоге коней, она тоже бежала на конюшню и успевала вместе со всеми стать в строй. Если, оставляя часть красноармейцев охранять заставу, Самохин называл и ее имя, она выезжала из строя нехотя.
В Джаркент же они всегда отправлялись вместе. Он – в отряд на совещание, она – к матери. На тачанке, а то и верхом.
Из одной такой поездки они возвращались вчетвером: Самохин, она, красноармейцы Невоструев и Симачков. Смешными они показались Наде. Невоструев маленький, щуплый, обмундирование на нем топорщилось, будто с отцовского плеча. А у Симачкова, наоборот – чуть не трещало по швам. За всю дорогу Симачков произнес не больше десятка слов, спокойно оглядывал степь и виднеющиеся вдали снежные горы, отвечал на вопросы односложно:
– З Украины. Батрачив. Куркулям шеи крутив.
А Невоструев почти не умолкал. Надя часа через полтора знала о нем все: комсомолец, горожанин, из рабочих.
– Сознательная ненависть к эксплуататорам у меня давно, с самого детства. Отец на демонстрацию пошел, я за ним. Казаки плетками разгоняли рабочих. Меня тоже ошпарили. Зло взяло. Вот думаю, гады. За что бьют?! Хозяев своих защищают!
– Так и думал? Лет десять, верно, было тебе тогда? – спросил Самохин.
– Может, и не так. А что плакал сильно, это хорошо помню.
– Ну и балаболка ж ты, – усмехнулся Симачков. – Замолк бы. Подивись, горы яки гарни.
– Это тебе на диво они, – ответил Невоструев. – А я, когда в чоновском отряде был, полазил по горам досыта.
Они въехали во двор заставы и спешились. И в это время наблюдатель с вышки крикнул:
– Посыльный скачет!
Это был джигит Кучукбаев.
– Банда в горах, начальник. Большая банда! Приказано скорей. Всех приказано взять. Я проводником буду.
Самохин оставил для охраны заставы Надю и Невоструева с Симачковым.
– Ты, Надюша, расскажи им, что делать нужно.
– Есть! – ответила Надя, вскинув руку к платку.
А когда застава опустела и смолк стук копыт, Надя посмотрела на красноармейцев. Лицо Симачкова стало еще серьезней, а Невоструев, казалось, вот-вот расплачется.
– И-и, ребята! Носы не вешать. Хватит еще и на вас басмачей. А сейчас, шинели долой, давайте сюда «максим», винтовки и вот – маузер. Учиться будем.
Симачков взял пулемет за колеса, поднял его, привалил к груди и понес во двор, где ждала их Надя. Невоструев попытался ему помочь, но Симачков отстранил его:
– Тикай. Винтовки тащи.
– Ну и силища! – восхищенно воскликнула Надя, когда Симачков вынес пулемет и спросил, куда его поставить. – Как игрушку несет.
– Батька у мене подковы гнув, – спокойно ответил Симачков.
Два дня не возвращалась застава, два дня Надя учила молодых красноармейцев рубить лозу, а ночью поровну с ними несла службу.
– Гарна жинка, – восхищенно сказал Симачков Невоструеву.
– Пограничница. Жена начальника.
Так и остались эти парни ее подопечными. Вернутся с очередной операции красноармейцы, Надя к мужу:
– Как мои ребята?
– Не ребята – львы! Симачков безмерно храбр. В атаку несется спокойно. Рубит – покрякивает только. А у Невоструева силенок маловато. Но, кажется, с твоей помощью изживает он этот недостаток. Говорит теперь серьезнее. Не пустомелит.
Менялся постепенно Невоструев под влиянием Нади и Симачкова. Становился серьезней, упорно занимался на брусьях и перекладине, работал со штангой и гирями и вскоре прослыл одним из сильнейших спортсменов части. Молва эта была без прикрас. Позже, когда граница окрепла и когда появилась возможность проводить спортивные соревнования, Невоструев занимал призовые места.
Но это было позже, а в те годы о соревнованиях не думали – не успевали бить басмачей и задерживать контрабандистов.
Служба разбросала друзей, но потом Симачков и Невоструев уже заслуженными командирами отделений попали на одну и ту же заставу – Жанабулак. Надя в это время жила в комендатуре, куда был переведен Самохин.
На берегу небольшого соленого озера, под развесистым карагачом стоял небольшой домик с плоской крышей. Возле домика – коновязь. К коновязи были привязаны четыре оседланных лошади. Они, отгоняя хвостами надоедливых мух и оводов, лениво жевали сено. В домике, на попонах, разостланных поверх сена, спали пограничники.
Первым проснулся командир отделения Симачков.
– Подъем! – негромко проговорил он, потянулся и зевнул. – Поужинаем сейчас, и Василенко сменит Макарина.
Пост у соленого озера выставляла застава Жанабулак. Расположен был он на «бойком» месте. С тыла к озеру выходили два ущелья, за озером – неширокая, километров пять долина и снова горы, перерезанные двумя ущельями, ведущими за границу; по этим маршрутам часто ходили контрабандисты и банды басмачей. Но если перекрыть ущелья, ведущие за границу (когда банда идет из тыла), то нарушители будут вынуждены идти вдоль долины, которая в окружении труднопроходимых гор тянется в длину на десятки километров, до Кара-Саса. Лишь там можно пройти за границу. Пока банда преодолеет этот путь, пограничники успеют устроить на ее маршруте засаду.
В задачу поста входило перекрывать ущелья, задерживать нарушителей или вынуждать их идти по долине. Обычно застава высылала на пост четыре-пять человек на несколько суток, потом их сменял новый наряд.
Сейчас на посту несли службу четыре пограничника во главе с командиром отделения Симачковым. Находились здесь они третьи сутки, и утром к ним должна была приехать смена – наряд Невоструева.
Спокойно прошли три ночи, наступила четвертая. Оставив одного пограничника на посту, Симачков с двумя другими выехал охранять подступы к ущельям.
Медленно ехали по дозорной тропе, часто останавливались, смотрели, слушали, не стукнет ли копыто о камень, не звякнут ли удила, не фыркнет ли конь. Нет, все спокойно. Медленно уходила ночь. Хотелось курить. Но вот постепенно начало сереть небо, поблекли звезды. Вот и совсем посветлело; Симачков достал кисет.
– Что-то гости не жалуют, скучновато.
Дозор вернулся на пост, а отдыхавший ночью пограничник, быстро позавтракав подогретыми консервами, поднялся на небольшую сопку, возвышавшуюся недалеко от поста, чтобы наблюдать за ущельями и долиной.
Только успели раздеться Симачков, Макарин и Василенко, только принялись за консервы, как в комнату забежал запыхавшийся наблюдатель.
– Товарищ командир отделения, банда! Шесть человек из тыла. Быстро двигаются!
– Скачи на заставу, аллюр три креста, – понимающе кивнул Симачков взволнованному красноармейцу. – Остальные: «По коням!»
Командир отделения, как всегда, не повел людей на след. Он то крупной рысью, то галопом скакал по низинам наперерез банде. Сейчас главным для пограничников было опередить нарушителей, раньше их заехать в ущелье. Они торопили коней. Вот уже первое ущелье. Ни следов, ни всадников.
– По второму пойдут, надо успеть к мазерам раньше, – заключил Симачков и повел людей по крутой тропе.
Тропа шла по лесу, через невысокую гору, и выходила к полуразвалившимся глинобитным надгробным памятникам, мазарам – пограничники всегда под прикрытием деревьев выдвигались, опережая басмачей, к развалинам и устраивали засаду.