Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 89)
Целый месяц я ставил автографы. Сначала друзьям, а после знакомым и знакомым знакомых, а также сослуживцам, родственникам и сослуживцам родственников. Однажды на улице ко мне подошел незнакомый юноша с уже надоевшем мне номером журнала в руке.
– Вам тоже автограф? – спросил я, устало поморщившись.
– Нет, – мрачно усмехнулся юноша, – я хочу вернуть вам вашу поэму. Она бездарна и претенциозна. Не пишите больше. Вы не поэт!
Юноша сунул мне журнал, повернулся и пошел, вернее, побежал, будто опасаясь, что я его догоню и ударю.
Я раскрыл журнал и перелистал страницы своей поэмы. Они были испещрены пометками, сделанными синими чернилами. Здесь были вопросительные и восклицательные знаки, прямые и извилистые линии, кружки и овалы, а также различные междометия и прочие слова, например «ха!», «ну и ну!», «ух ты!», «ужасно!», «бред», «какая роскошь!» и так далее.
Искренне огорченный, я пришел домой и принял успокоительную таблетку. Но было ясно, что настроение у меня испорчено по крайней мере на неделю. «Вот она – ложка дегтя! – думал я, – без нее никак не обойдешься».
Через пару месяцев стали появляться рецензии. В одной было сказано, что поэма прекрасна, что она вовсе не сентиментальна и очень, очень современна, что ее опубликование – огромная заслуга нового журнала.
В другой было написано, что молодой автор взялся за сложную тему, которая ему не по зубам, что он плохо владеет свободным стихом, что ритмика поэмы однообразна и скучна, а ее герои схематичны, но при этом и чрезмерно чувствительны, что журнал оказал плохую услугу автору, опубликовав это далекое от совершенства произведение.
В третьей я прочитал, что поэма интересна и в общем недурна, хотя и не лишена существенных недостатков, и что журналу конечно следовало ее напечатать, но предварительно нужно было поработать с не лишенным способностей автором и устранить указанные недостатки.
После выхода первой рецензии знакомые поздравляли меня. После второй – знакомые искренне возмущались и уговаривали меня не расстраиваться. После третьей никто из знакомых мне не позвонил.
Через два года после опубликования поэмы раздался еще один телефонный звонок. Низкий женский голос сказал, что звонят из музыкального театра и просят зайти к главному режиссеру на переговоры.
– Моя поэма не музыкальна, – ответил я в трубку.
– Нам лучше знать! – возразил низкий женский голос.
Признаться, к этому театру я никогда не питал особого уважения. Его репертуар был легковесный, а режиссура не отличалась изысканным вкусом.
Я вошел в театр через служебный подъезд, назвал вахтеру свою фамилию и поднялся на третий этаж. Где-то рядом играл оркестр, повторял с перерывами одну и ту же музыкальную фразу – шла репетиция.
В кабинете главного режиссера меня поджидали сам главреж, композитор и главлит. Главный режиссер был высок и простоват с виду, композитор был коротышка, но видом не прост, а главлит оказался женщиной средних лет и среднего роста с тем самым голосом из телефонной трубки.
– Мы пригласили вас, – торжественно начал главреж, – чтобы сделать вам творческое предложение. Нам хочется соорудить из вашей поэмы музыкально-драматический спектакль.
– Очень тронут вашим вниманием к моему скромному творчеству, – ответил я высокопарно и слегка поклонился.
– Для того чтобы ваша поэма стала сценичной, – продолжал режиссер, – некоторые ее эпизоды надо будет слегка переделать, а кое-что следует добавить. Придется написать несколько рифмованных фрагментов.
Мне хотелось сказать: «Простите, я уже много лет не пользуюсь рифмой. Это моя принципиальная позиция, мое кредо». Но я промямлил:
– Хорошо, попробуем порифмовать.
– У композитора, – сказал режиссер, – есть уже несколько готовых мелодий. Попытайтесь для начала написать на них стихи.
Я чуть было не воскликнул: «То есть как на готовые мелодии?! Это работа не для меня! Втискиваться в музыку я не намерен!»
Но я сдержался и сказал примерно следующее:
– Признаться, я никогда не писал стихи на готовую музыку, но я надеюсь, что у меня это получится.
– На роль главной героини мы отобрали трех актрис, – сообщил мне главреж, – сейчас они придут, вы с ними познакомитесь.
– Как, сразу трех? – удивился я.
– Ну да, – ответил режиссер, – одна основная и две про запас.
«Да, конечно, – подумал я, – одной актрисы недостаточно. Мало ли что может случиться. Заболеет или в декрет уйдет. Или ребенок у нее захворает. Без запасных не обойтись».
В дверь постучали.
– Войдите! – громко сказал главреж, и в комнату гуськом вошли три девушки. Одна была повыше ростом, чем две другие, но все трое были очаровательны.
– Познакомьтесь, – сказал режиссер, – это автор поэмы, – это Наташа большая, это тоже Наташа, только маленькая, а это Анастасия.
Девушки по очереди пожали мою ладонь и сели рядком на диван, скромно сложив руки на коленках.
– Пока мы ждем главных героев, – произнес режиссер, – Витя сыграет нам то, что успел сочинить.
Витя, так звали композитора, сел за стоявшее тут же пианино, закрыл глаза, положил руки на клавиши. Посидев неподвижно минуту, он снова открыл глаза и изо всех сил ударил пальцами по клавиатуре. Я вздрогнул и слегка подскочил на стуле.
Раздалась довольно бравурная музыка. Мощные пассажи сначала как бы догоняли друг друга, потом началась их борьба, которая становилась все ожесточеннее. Все смешалось в хаосе битвы, из которой временами вырывались какие-то истошные крики и всхлипы. И вдруг наступила полная тишина и вслед за ней, как прозрачный весенний ручей, на дне которого виден каждый камушек, потекла нежная трогательная мелодия, от которой слезы едва не выступили у меня на глазах. Но и она смолкла. Витя уронил руки и они безжизненно упали по бокам стула.
После наступившей паузы режиссер сказал, что, по его мнению, это не так уж плохо. Я с ним согласился. А девушки заявили, что они просто в восторге.
Между тем дверь снова открылась, и в кабинет главрежа без стука вошли трое мужчин. Это были два главных героя (один постарше, другой помоложе) и главный дирижер. После очередной церемонии знакомства главный режиссер встал и торжественно произнес:
– Итак, мы начинаем работу над новым спектаклем. Вот наш творческий коллектив. Через четыре месяца состоится премьера.
Вскоре я снова пришел в театр и принес рифмованные тексты. Режиссер сдержанно меня похвалил, а композитор Витя обнял меня за плечи и сказал, что я создал как раз то, о чем он и думал, и что я молодчина. Время от времени в кабинет забегали главные героини и главреж делал им наставления, журил их или похваливал. Девушки уже разучивали роли и, видимо, очень старались, ибо каждой хотелось стать «основной». Главные герои появлялись реже, режиссер разговаривал с ними иначе, хотя тоже журил, тоже наставлял.
Наконец состоялась первая репетиция на сцене. Она меня потрясла. Мои герои, существовавшие до сих пор только в моем воображении и на бумаге, ожили, обрели плоть, стали говорить, петь, ходить и танцевать. Это было невероятно, непостижимо! Они были, несомненно, живые, но делали то, что я им велел делать, и говорили те слова, которые я вложил им в уста. Только теперь я осознал всю таинственность творчества и все величие искусства.
Режиссер сидел в десятом ряду партера и орал на актеров и актрис, на кордебалет, на хор и на дирижера. Орал на всех сразу и выборочно. «Чего он разорался? – удивлялся я про себя. – Все вроде бы хорошо, просто прекрасно!»
– Наташа, отходи влево! Влево отходи, ты что, оглохла? – кричал режиссер на весь театр. – Да не так, не так! Что ты пятишься?
Главреж срывался с места, взбегал на сцену и, грубо оттолкнув в сторону безропотную актрису, сам отходил влево, делая жесты руками и покачивая торсом.
– Вот так надо отходить! Целый месяц я долблю тебе, что отходить надо только так, и никакого толку! А вы, – он рычал на притихших балерин, – похожи на стадо овец без пастыря!
– Ну это уж слишком, – обижался из зала главный балетмейстер. – Девочки стали работать гораздо лучше. Через недельку все будет о’кей!
– Мне сейчас надо, сейчас, – не унимался главреж. – Надо шевелиться, черт побери! До премьеры остался месяц, а у нас еще смотреть не на что! Сколько раз я говорил, что пушку надо включать сразу после слов: «И я провожала его»! – обрушивался он уже на осветителей, которые сидели никому не видимые где-то на балконе. «Господи, сколько шуму!» – думал я и искренне обижался за всех поносимых и поругаемых главрежем актеров и работников сцены.
– Стоп! На сегодня хватит, – сказал вдруг главреж. – Всех прошу ко мне.
Актеры спустились в зал и все окружили режиссера.
– Ты сегодня, Володя, был в ударе, – говорил главреж, – а ты, Наташа, просто засыпала, мне хотелось подложить тебе подушку. Если в следующий раз ты опять будешь дремать, я сниму тебя с репетиции и отправлю домой. Вы же, Евгения Петровна, сегодня хрипели. Если вы нездоровы, прошу немедленно обратиться в поликлинику. Мне необходимо ваше здоровье. В целом мы сегодня потрудились неплохо. Все свободны!
Ко мне подошла Наташа большая – было уже ясно, что она станет следующей «основной». Глаза ее блестели, и тело источало запах женского пота (она целый час энергично двигалась и танцевала).