Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 90)

– Мне давно хотелось вам сказать, – сказала Наташа, – что мне страшно нравится ваша поэма. Я так волнуюсь, когда играю, будто мне самой предстоит через час умереть и меня похоронят на Охтинском кладбище…

В этот момент кто-то взял Наташу под руку.

– Простите, меня тащат в костюмерную, – сказала она и исчезла.

По городу расклеили афиши нашего спектакля. Название его было напечатано огромными черными буквами, которые были видны издалека (когда я замечал эти буквы, я всегда вздрагивал и оглядывался по сторонам – мне казалось, что на меня смотрят все прохожие).

Чуть пониже более мелкими буквами были напечатаны фамилии композитора и автора либретто, еще ниже – фамилия главного режиссера, главного балетмейстера, главного хормейстера и главного осветителя. Афиша была скомпонована симметрично, что придавало ей законченный и величественный вид. Один экземпляр я повесил дома в прихожей.

И вот наступил день премьеры. Пришли официальные лица и актеры из других театров, собралась приглашенная публика. Я сидел в центре зала. Справа от меня сидел главреж, слева – главлит. Чуть подальше поблескивал кожаный пиджак композитора.

Свет погас, «пушка» ударила в дирижера. Он повернулся к публике, галантно улыбнулся, раскланялся, снова оборотился лицом к оркестру, взмахнул дирижерской палочкой, и зазвучали первые такты музыкального вступления. Занавес медленно пополз вверх, и представление началось.

Успех был полный. Актеров вызывали раз пятнадцать. На сцену летели цветы. После второго вызова главреж кивнул мне и композитору:

– Пошли!

– Куда? – спросил я недоумевая.

– Пошли, пошли. – повторил главреж. Мы прошли по боковому коридору и очутились за кулисами. Актеры и балерины вытолкнули нас на середину сцены. Занавес поднялся, и я увидел черную бездну зрительного зала и зрителей первых рядов. Они кричали, хлопали, радостно улыбались. Режиссер взял за руки меня и Витю и подвел к рампе. Наше появление вызвало в зале новый приступ энтузиазма. К моим ногам упал букет желтых нарциссов. Я его поднял и зачем-то понюхал. Но тут главреж отвел нас назад, и занавес опустился. Ко мне подбежала одна из актрис, обняла меня за шею голой горячей рукой и крепко поцеловала в губы. Поцелуй был длительный, а занавес снова пополз вверх. Актриса оторвалась от моего рта и взяла меня за руку. И я снова кланялся, полуослепленный лучами прожекторов и полуоглушенный грохотом аплодисментов.

Через полчаса в кабинете директора театра начался небольшой банкет по случаю блестящей премьеры.

Композитор совсем не пил, но произносил тосты. Главреж пил умеренно, а я пил больше всех, но почти не пьянел. Напротив меня сидела «основная» Наташа. Она смотрела на меня и улыбалась. А я смотрел на нее и тоже улыбался.

– Я предлагаю тост за автора либретто! – сказал Витя. – Успех спектакля на пятьдесят процентов зависит от литературы. Из дрянных текстов не выжмешь ничего путного. У нас были отличные тесты – настоящая поэзия. Так выпьем же за нашего поэта!

Долг платежом красен, и потому я встал и произнес ответный тост в честь композитора. Какие еще были тосты, я не помню.

Было уже за полночь, когда Витя привез меня домой на своей машине. По дороге мы говорили о будущей нашей совместной работе. Нам казалось, что мы уже никогда не расстанемся.

Наконец машина въехала во двор и остановилась у подъезда. Витя выключил мотор.

Мы сидели в полумраке и молчали. Мне не хотелось выходить, а композитору Вите не хотелось ехать дальше.

– Ну как Ниночка? – спросил вдруг Витя.

– Какая Ниночка? – спросил я в свою очередь.

– Она с тобой целовалась на сцене.

– А-а-а, Ниночка! – протянул я и увидел в лобовом стекле перед собою улыбающуюся Наташу.

– Смешно, – сказал композитор.

– Что смешно? – поинтересовался я.

– Смешно, что я в эту затею не верил. Твоя поэма не для этого театра – совсем другой жанр.

Витя повернулся ко мне и уселся поудобнее, положив локоть на спинку кресла.

– Когда я тебя увидел, я подумал: «Полный завал! С ним мы никогда не сработаемся». И вот поди ж ты! Мы с тобой создали шедевр. А у Ниночки, между прочим, красивые плечи. Покатые. Такие теперь редкость, как мебель павловских времен.

По лестнице я поднимался не торопясь и долго бренчал ключами у двери квартиры. Не снимая пальто, я сел в прихожей на стул и сладко вытянул ноги. Надо мною висела афиша моего спектакля. Впервые в жизни я был по-настоящему счастлив.

Два раза в неделю я посещал театр. Шел премьерный медовый месяц. После каждого представления я вместе с главрежем, композитором и главным дирижером выходил на сцену, а после всякий раз меня кто-то обнимал, целовал, тормошил, благодарил и поздравлял.

В газетах стали появляться рецензии. Они были хвалебные, иногда даже восторженные. Но в одной было написано, что спектакль удался, несмотря на довольно слабое либретто начинающего поэта. «Было бы лучше, – писал критик, – если бы этот трагический сюжет был разработан более опытным литератором».

– Плюньте, – сказала мне завлит, – мало ли кретинов на этом свете!

Я плюнул, но на душе все-таки остался неприятный осадок.

Вскоре после этого я давал интервью американской делегации. Делегация состояла из аспирантов и преподавателей различных американских колледжей. Посмотрев спектакль, американцы захотели познакомиться с автором и задать ему несколько вопросов. Интервью проходило в присутствии главного режиссера.

– Сколько вам лет? – спросил один из американцев.

Я ответил, а переводчица перевела.

– Долго ли вы работали над этой пьесой? – спросил другой американец.

– Да как сказать, – ответил я, – может быть, месяц, а может быть, и больше.

– Не понимаю! – сказал американец, и я объяснил, что над либретто я трудился месяц, а поэма, по которой создано либретто, написана уже давно.

– Судя по спектаклю, – заговорила пожилая американка, – вы положительно относитесь к войне. Ваш главный герой – мужественный солдат, и это вам нравится. У нас в Штатах войну никто не любит, мы считаем, что любая война – большое несчастье и страшное варварство. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Видите ли, – начал я…

– Эта война была особенная, – перебил меня режиссер, – она была по-настоящему справедливая. Нашу страну хотели уничтожить, наш народ намеревались поработить. Мы с большим уважением относимся к этой кровопролитной войне. Кстати, наши солдаты защищали и вас!

– Благодарю. Я вполне удовлетворена ответом, – сказала американка и что-то записала в свой блокнотик.

– А сколько вам заплатили за эту постановку? – спросил молодой американец с пышными темными усами на бледном благородном лице.

Я замялся, а потом ответил:

– Я вполне удовлетворен моим гонораром.

Американцы заулыбались и стали понимающе переглядываться.

Вслед за этим спектакль передали по радио, и снова все знакомые звонили мне и от души поздравляли. «По радио даже лучше! – говорили они. – Честное слово!»

Затем его показали по телевидению. Эффект был тот же самый. Мне уже было жаль моих бедных знакомых – они явно устали меня поздравлять, но из вежливости всё поздравляли и поздравляли.

Лишь года через полтора шумиха вокруг спектакля стала утихать и он все реже появлялся на сцене. В театр я уже не ходил, но главреж, завлит и композитор время от времени звонили и справлялись о моем здоровье.

Прошел еще год.

Однажды вечером я проходил мимо нового театра. Театральный подъезд был ярко освещен. У входа висели афиши. На одной из них я прочел, что сегодня показывают мой спектакль. До начала оставалось двадцать минут.

Я не стал звонить главрежу или завлиту, как я всегда делал раньше, и пошел в кассу. «Может быть, есть билеты?» – подумал я. Билеты действительно были и меня это слегка огорчило.

Раздевшись, сел на свое место в партере. Зал был наполовину пуст. «Опаздывают», – думал я и смотрел на часы. Но зрителей не становилось больше. Рядом со мной сидели какие-то вздорные девицы. Они все время хихикали и с хрустом поедали конфеты.

И вот, как всегда, в зале погас свет и тонкий светлый луч «пушки» выхватил из тьмы фигуру дирижера. И, как всегда, он улыбался и кланялся публике. Вслед за этим грянула музыка, занавес дрогнул, и щель между ним и полом стала быстро увеличиваться, открывая ярко одетых участников представления, выстроившихся на сцене, чтобы спеть торжественное Вступление. Но на сей раз музыка почему-то показалась мне неубедительной, а костюмы актеров выглядели как-то пошловато.

Появился главный герой и стал читать начало моей поэмы.

«Какой ужас! – подумал я. – Как он читает? Разве так можно читать стихи?»

Выпорхнула на сцену главная героиня – все та же Наташа большая. Она показалась мне слишком рослой и неуклюжей. В ее движениях было неприятное жеманство, а голос был слишком груб.

Начался дуэт с рифмованным текстом, написанным по заказу главрежа и Вити.

«Кошмар! – думал я. – Неужто я мог такое написать? Позор!»

Мои веселые соседки продолжали хихикать и хрупать конфеты.

Я встал и, пригнувшись, стал пробираться к проходу.

– Что, не понравилось? – спросил меня пожилой гардеробщик, подавая мне пальто.

– Да, совсем не понравилось, – ответил я и вышел на улицу.

Шел снег. Снежинки метались около ярко горевшего фонаря. Их движения напоминали мне только что виденный мною танец кордебалета. «Бездарно!» – подумал я и, подняв воротник пальто, зашагал по улице. Навстречу мне ползло огромное страшное существо. Его единственный глаз зловеще светился. Непрерывно двигая гигантскими челюстями и плотоядно урча, чудовище пожирало снежные сугробы. Дойдя до угла, я свернул на пустынную набережную. Во мне было так же пусто, как и на набережной. За мной увязалась бездомная тощая дворняга. На бегу она обнюхивала край моего пальто. Я остановился, и собака отскочила в сторону, опасаясь моего недоброжелательства.