Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 88)
Через полгода знакомый литератор посоветовал мне наведаться в новый журнал и напомнить о своем существовании.
– Зря так, – сказал он, – уж очень вы самолюбивы. Вот и просидите всю жизнь в тихом уголке со своим самолюбием. Написать шедевр – еще полдела. Надо за него бороться. Надо доказывать. Спорить, убеждать, просить, наконец. Надо быть настойчивым и немножко хитрым.
На другой день я зашел в редакцию, которая размещалась уже в собственных, не лишенных импозантности апартаментах на одной из центральных улиц. День был не приемный. Дверь поэзии была закрыта, из-за нее доносился мужской смех. Я постучал. Смех прекратился, но мне никто не ответил. Немного подождав, я открыл дверь и вошел.
За роскошным письменным столом светлого ореха сидела Таня. Подперев рукой щеку. Сбоку у стола сидел парень в толстом свитере. На столе поверх беспорядочно разбросанных рукописей лежали разломленный надвое батон и куски колбасы. Тут же стояли два граненых стакана с желтоватой жидкостью.
– А-а, это ты! – обрадовалась Таня. – У тебя нюх. Вовремя пришел. Садись!
Она извлекла из ящика чайную фарфоровую чашку и поставила ее рядом со стаканом. После она нагнулась, пошарила рукой под тумбой стола, и на столе появилась бутылка портвейна.
– Познакомьтесь! – сказала она, обращаясь ко мне и к парню. – Это автор той самой поэмы, а это поэт Максим У.
Максим У. дружелюбно мне улыбнулся и протянул мне руку.
Таня налила портвейн в чайную чашку.
– Извини, – сказала она, – третьего стакана нет, только что переехали. Выпьем за твою поэму! Ее надо напечатать, и она будет напечатана! Я тебе клянусь! Клятвопреступницей я не стану, не надейся!
Мы выпили по первой, после по второй, и тоже за мою поэму.
Тут Таня опять нагнулась, опять пошарила за тумбой и поставила на стол вторую бутылку портвейна.
– Я предлагаю тост за процветание нового журнала! – сказал я излишне громко.
– Тише! – сказала Таня и подойдя к двери закрыла ее изнутри на ключ. – Сегодня мы будем пить только за твою поэму и за тебя! – изрекла она, уперев руки в бока и с вызовом глядя на меня пьяными глазами.
– За меня так за меня, – сказал я и первым опрокинул в рот свою фарфоровую чашку.
Дионисийское это действо длилось еще час или полтора. В конце его поэт Максим У. почему-то сел ко мне на колени и страстно поцеловал меня в губы. Что привело меня в крайнее замешательство.
– Ты не смущайся, – сказала Таня, – он, как выпьет, всегда со всеми целуется без разбору и ко всем садится на колени.
Когда мы выходили из уже опустевшей редакции, Таня говорила, тяжело напирая на мое плечо:
– Ты не думай! Я о тебе помню! Я о тебе н-н-незабыв-в-ваю! Приходи ч-ч-через недельку, п-поговорим о деле.
Через неделю в том же помещении произошел следующий разговор.
Таня: Вот хорошо, что зашел! Вот прекрасно! Я знала, что ты отличный мужик. Ты, конечно, гордый, но это неплохо! Гордость тоже чего-то стоит. Ты принес варианты?
Я: Какие варианты?
Таня: Не дури! Варианты исправления поэмы.
Я: А зачем ее исправлять?
Таня: Ты ее хочешь напечатать или нет?
Я: Я хочу, чтобы она была напечатана без исправлений.
Таня: Ты будто с луны свалился! Ну и мужик! Да не пойдет она, твоя гениальная поэма, без исправлений. Без редакторской правки!
Я: Не пойдет – и не надо. Обойдусь.
Таня: Ты эгоист! Почему все талантливые люди такие эгоисты? Загадка природы! Неужели не соображаешь, что не только тебе будет приятно, если поэму опубликуют? Мне будет приятно! Журналу нашему новому будет приятно. И полезно, к тому же. Мы совершили ошибку, намереваясь напечатать сырое произведение. Мы эту ошибку должны исправить. Понял? Вместе с тобой мы слегка переработаем поэму, совсем чуть-чуть, и снова сдадим ее в набор. Если что, мы скажем: «Извольте прочесть – поэма стала гораздо лучше!»
Я: А что, собственно, следует исправить?
Таня: Горе мне с тобой! Умный на вид поэт, а все тебе надо подсказывать.
Мы сели с Таней рядышком за стол, она взяла в руку толстый красный карандаш, вытащила из груды листов и папок знакомую корректуру и стала подчеркивать отдельные строчки текста. Иногда она проводила длинную вертикальную черту на полях.
– Вот, – сказала она, сложила корректуру и протянула ее мне. Возьми домой. Обмозгуй, придумай варианты и прибегай.
Через две недели, замученный придумыванием вариантов я явился в редакцию.
С Таней мы спорили часа три. В чем-то я убедил ее я, а в чем-то – она меня. Получился компромисс.
– Ну и упрям же ты! – сказала Таня, устало откинувшись на спинку стула.
– Ладно, давай выпьем за наш компромисс, – сказал я, вытаскивая их портфеля бутылку «Стрелецкой» и кулек с жареными пирожками. Появились знакомые стаканы. Забулькала водка. Выпили.
– У, какая горечь! – сказала Таня и похлопала ладонью по открытому рту. – А пирожки ничего. Страсть люблю пирожки с капустой!
Через несколько дней Таня мне позвонила.
– Радуйся! – сказала она кратко.
– Не буду, – ответил я, – ибо безрадостен от рождения.
– Я тебя перевоспитаю, – сказала Таня, – у меня педагогический дар. Твою дурацкую поэму напечатают без исправлений!
– Шутишь! – сказал я. – Мне не до шуток.
– Правда, правда, – сказала Таня, – Никаких шуток. Ситуация изменилась.
– Ну и что? – спросил я.
– Чудак! – ответила Таня и повесила трубку.
Через месяц я пришел в редакцию с большим портфелем. Он был тяжел и оттягивал мне руку. Секретарша вручила мне десять экземпляров журнала. Я поставил портфель на пол, уселся в кресло, пробежал глазами содержание номера и нашел нужную страницу. Поэму и впрямь напечатали почти без изменений. Правда, кое-что было выброшено, но мне показалось, что купюры даже пошли ей на пользу. Она стала компактнее.
Кто-то положил мне руку на плечо, и я услышал Танин голос:
– Наслаждаешься собственным шедевром? Поздравляю, поздравляю! С тебя причитается!
– С превеликим удовольствием и немедленно! – воскликнул я, схватил портфель, взял под мышку стопку журналов и отправился вслед за Таней в ее кабинет. Там уже были двое. Знакомый Максим У. и некто страшно волосатый в расстегнутой на груди несвежей рубашке.
– Привет! – кивнул я Максиму и протянул руку волосатому.
– Рома! – сказал он, глядя мне в глаза пронзительным взглядом гипнотизера.
– Вы гипнотизер? – спросил я без обиняков.
– В какой-то степени – несомненно, – ответил Рома. – Мои стихи завораживают, но ни в коей степени не усыпляют. Поздравляю тебя, старина, с поэмой. Кое-что ты можешь. Хотя, на мой взгляд, это сопливо. И немного длинно. А разговор со смертью вообще у тебя не удался, старик, ты уж не обижайся. Вот я бы этот разговор написал – ты бы ахнул! У меня талантливее. У меня больше опыта. Да и таланту тоже. Ты не серчай – видит Бог, я тебя талантливее. Каждому свое, старик, ты уж не злись.
– Плюньте ему в харю, – сказал мне Максим, – он же распух от зависти. Такая поэма ему и не снилась.
Я вытряхнул содержимое портфеля на Танин стол, и далее все шло по знакомой схеме. Вариации возникали лишь по вине Ромы, который оживлял пиршество своей поэтической фантазией.
После четвертого стакана Максим, как я и предполагал, попытался устроиться у меня на коленях, но на сей раз я не сплоховал и успел увернуться. Максим упал и долго не мог подняться, так как голова его застряла под стулом. Таня беззвучно хохотала, уронив голову на бутерброд с котлетой.
– Нехорошо! – строго сказал мне Рома. – Нехорошо, старина! Ну посидел бы он у тебя на коленях минуту-другую! Ну и что? Ты сегодня триумфатор и должен быть великодушным.
– Ты в рубашке родился, – сказала мне Таня, вытирая платком испачканную котлетой щеку. – Честно говоря, я не верила, что поэма проскочит. Она у тебя – не от мира сего. Ни на что не похожа. Я уж на тебе крест поставила, ей-богу! А ты, оказывается, в рубашке родился! Дай я тебя поцелую!
– Давайте читать стихи! – предложил Рома и сам начал:
– Заткнись ты со своими дровами! – сказала Таня. – Давайте лучше споем, – и она запела неестественно звонким ненастоящим голосом: