Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 59)

Приснилась мне первая симфония Калинникова – ее знаменитое начало. И очень я разволновался. А наяву я слушаю симфонию спокойно. «Хорошая, однако, музыка» – подумал я, проснувшись.

Мир держится на соплях. Интересно бы узнать, чьи, собственно, сопли. А впрочем, это праздное любопытство.

Вот уже почти год я отважно играю с дьяволом в смертельно опасную игру. Но игра доставляет мне удовольствие.

Репин и Семирадский писали одинаково. Только один упивался нетленным великолепием античности, а другой – лохмотьями оборванцев. Но «Фрину» почему-то повесили рядом с «Медным змеем». Нелепость.

Молодой человек лет пятнадцати, широко расставив кривоватые ноги, погружает два пальца в рот и издает громкий, резкий, неприятный звук. Лицо у него недоброе, глаза прищурены, подбородок выпячен, клок волос из-под шапки падает на лоб. Юный хищник. То ли он зол от природы, то ли он дурно воспитан, то ли он сирота и дитя улицы, то ли он… А свистит как Соловей-разбойник, ничуть не хуже.

Все как-то нечетко, все слегка расплывается. В глазах туман и в душе туман. Старик.

«Ведь и у нас язык литературы – собственно, не русский, и через сто лет над нами, конечно, будут так же смеяться, как мы теперь смеемся над языком петровского времени».

Это написано Добролюбовым в 1860 г. Увы, он ошибся. И здесь он тоже ошибся. Жаль, что не открыл он нам тайну – какой же он, подлинно русский, натуральный язык?

Сегодня у меня красивый день. Утром – лекция. Читал о ван Эйке, Босхе, Брейгеле и Дюрере. Днем Сестрорецк. Солнце, легкий морозец, скрип снега под башмаками, живописные дачи 1900-х. Стакан вина в полупустом кафе. Вечером – опять лекция.

Читаю о Лоррене, Латуре, Ватто и Шардене. Перед сном написал два стихотворения.

Монография о Добужинском (подарила к Новому году Лена Ш.).

Художник из тех, кого называют приятными. Есть тонкость, есть вкус, есть интеллигентность, и талант, разумеется, есть. Но нет смелости и нет подлинного своеобразия.

Кончается 84-й. Перед Настиной фотографией горят свечи. Я долго гляжу в ее по-прежнему спокойное и немножко грустное лицо. Не грусти, Настя, не грусти, пожалуйста!

1985

Первые часы едва начавшегося, совсем свежего, нового года. То и дело звонит телефон. Меня поздравляют, и я поздравляю. Приятное новогоднее возбуждение. Такое чувство, будто ждал я этот год, будто принесет он мне великие радости.

После долгого перерыва перечитал несколько страниц романа. А хорошо ведь! Ей-богу хорошо!

Радостей пока еще нет, а неприятности начались Сообщили, что книга моя в «Совписе» не выйдет и в 86-м. Она появится в 87-м.

Бегал по магазинам, закупал продукты. Матушка готовила индейку. Гости пришли вовремя и все сразу. Дамы долго прихорашивались у зеркала, а после принялись разглядывать мои картины. Наконец все уселись за стол. Произносились тосты, булькала водка, журчало вино, стучали ножи и вилки. Гости ели с аппетитом и расхваливали закуски. Матушкина индейка была принята подобающе. После небольшого перерыва взялись за десерт. Сытые и слегка захмелевшие дамы говорили мне комплименты. Я таял от удовольствия.

Утром непрерывно звонил телефон. Бывшие гости благодарили меня за отличный вечер и хвалили индейку. Так отпраздновали рождество.

Визит старинной, но вовсе еще не старой знакомой. Прочитал ей кое-что из романа. Глаза у нее загорелись, и она потребовала, чтобы я немедленно дал ей рукопись для прочтения. Я сказал, что дам ей немного погодя. Она немножко обиделась.

Визит еще одной, тоже старинной, тоже не старой и вполне очаровательной знакомой. Пили коньяк и шампанское. В полночь она заявила, что останется у меня ночевать. Я сказал, что этого не следует делать. Она оскорбилась, разозлилась, разрыдалась, оделась, сказала, что ноги ее больше у меня не будет, и ушла вся в слезах. Утром звонила и благодарила. У нее муж и ребенок двухлетний.

Теперь вспоминаю. Как трагически сверкали ее большие, наполненные слезами голубые глаза. Как скорбно дрожал и прерывался ее бархатистый, грудной голос! С какой ненавистью оттолкнула она мою руку, когда я пытался помочь ей усесться в такси! Как все это было чудесно! Как прекрасны бывают обиженные любящие женщины!

И опять комаровские сосны, сугробы, сверкающие на солнце, и разговоры о гонорарах в писательской столовой.

Песочное. Здесь я тоже еще ни разу не был. Брожу по улицам и разглядываю старинные дачи, время от времени согревая замерзший нос теплой ладонью. Морозно.

Стужа. Скрипящий под ногами снег. И звезды над головой. Звезды зимой видны не часто. И вообще, звездное небо – это что-то южное.

Пишу подробный план второго романа. За окном по веткам сосны прыгают две сороки. Их длинные хвосты все время покачиваются. Кажется, хвосты сорокам немножко мешают.

Из коридора доносится чей-то голос:

– Я читал! Читал и восторгался!

Интересно, что это он читал и чем восторгался.

Литераторы относятся к творчеству своих коллег или холодно-сдержанно, или аффектированно-восхищенно. Другие варианты почти не встречаются. За восхищением часто угадывается скрытая насмешка.

Ярко-рыжий кот с ярко-красным, как спелая земляника, носом на чистом белом снегу.

Курю трубку, гляжу в окно и слежу, как меняется цвет вечернего неба, как медленно и неуклонно угасает день – еще один день моей не слишком веселой, но, как выясняется, довольно длинной жизни.

Хаос – это хаос. У него нет главного и второстепенного. У него нет смысла и бессмыслицы. У него нет туловища, конечностей и головы. У него нет лица. Он ни на что не похож, и однако он похож на все сразу. Маленькая его крупинка подобна гигантским его нагромождениям. Он страшен. Он отвратителен. И вместе с тем он дьявольски соблазнителен. Окунуться в подлинный хаос – огромное наслаждение. Утонуть в хаосе – значит, слиться с бесконечностью.

Всю жизнь меня, влюбленного в порядок, стройность и законченность, тянет к хаосу.

Несмотря на отличную эрудированность и редкую утонченность, Александр Бенуа был человеком ограниченным. Самое существенное в культуре его времени ему не дано было понять.

Искусство – это любовь, а не проституция. Но стоющей проститутке без искусства не обойтись.

Много лет наблюдая за проституирующими художниками и литераторами, я изучил психологию жрецов продажной любви. Об этом можно было бы написать ученый труд. Он имел бы успех, я думаю, и немалый.

Вожусь с композицией второго романа. Она стала получше. Она мне почти уже нравится.

«Зеленые берега» читает Саша Житинский (он живет тут же, в Доме творчества). Время от времени он заходит ко мне и делится впечатлениями. Роман его волнует.

Мы с нею поссорились. Очень сильно поссорились. Вроде бы даже расстались навеки.

Четыре месяца она была вдалеке. Четыре месяца я не прикасался к ней и видел ее лишь мельком.

И вот она пришла ко мне. И я снова целую ее рот, щеки, глаза, нос, уши, шею, снимаю холодную от мороза шубку, вдыхаю аромат знакомых духов, а после усаживаю ее в кресло перед собою, гляжу ей в лицо и думаю: «Как она хороша!» И такое у меня чувство, что была она покойницей эти четыре месяца, а сейчас воскресла, и это невероятно.

Саша прочитал наконец роман, пришел и сказал: «Поздравляю». И мы тут же распили бутылку «Цинандали» за то, чтобы роман был напечатан.

Композиция «Конца света» готова. Сегодня после завтрака уселся за стол, намереваясь начать первую главу. И вдруг навалились на меня сомнения. Будущий второй роман опять стал казаться мне бледной тенью первого. Весь день я маялся. Писать или не писать?

Осторожничать и вползать в прозу неуверенно, потихоньку, с чем-то мелким, плохо заметным и необязательным было бы унизительным. Надо было вломиться в нее с вещью крупной, сильной, достаточно сложной и своеобразной. Кажется, мне это удалось.

С мукой и отвращением написал первые пять страниц нового романа. Всё не то, не так. Всё никуда не годится.

Я окружен веселыми, жизнерадостными, светлыми, вполне довольными собою людьми. Все-то они улыбаются, все-то смеются, все-то коньяк пьют с аппетитом. А между тем ни черта они нужного не сотворили и ничего существенного не добились, судя по всему, ни черта они уже не сотворят и ничего они уже не добьются, но между тем все улыбаются, все смеются. Их невзыскательность поразительна. Их простодушие великолепно.

Вот и сейчас из-за стены от соседа моего доносится звонкий смех, мужской и женский. К соседу приехала его жена. Она совершенно, совершенно, ну просто абсолютно довольна своим мужем и своей судьбой. И вот они там, за стеной, хохочут. Сосед хохочет басом. У его жены голос повыше, нечто похожее на меццо-сопрано. Вот уже полчаса хохочут они почти непрерывно.

Курю трубку и гляжу в окно. Солнце, уже высокое, пробиваясь сквозь вершины сосен, слепит мне глаза. Я щурюсь, и солнечные лучи дробятся в моих ресницах. Я вижу какие-то радужные круги, какие-то разноцветные полосы, какие-то золотистые искры. Я лениво двигаю ресницами, и все эти круги, полосы и искры, меняя очертания, образуют фантастические узоры, как в калейдоскопе. Дым от трубки, светящийся на солнце, окутывает меня.

Я несчастен.

Я живу так, как и хочется мне жить. Я наслаждаюсь подлинным творчеством, красивыми женщинами, красивой природой, красивой архитектурой и хорошими дорогими винами. Я написал уже множество стихов и отличный роман. Я пишу второй роман, который, я знаю, тоже будет недурен. Я очень несчастен.