Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 57)
Час уже поздний. Гардеробщица заглянула в дверь и попросилась домой. Мы всё сидим, пьем водку, хохочем. Мое выступление о Насте состоится еще не скоро – 2 февраля. Сегодня 17 октября.
Первый «литературный» отзыв о романе. Наташа Галкина сказала, что весь полностью роман производит не меньшее впечатление, чем лучшие его эпизоды. Замечание было сделано только одно: эротические сцены из девяносто восьмого года почти не отличаются от таких же сцен из восемьдесят третьего – по мнению Наташи, должна быть ощущаемая разница. Того же мнения и Олег – Наташин супруг.
Посмотрим, что скажут другие читатели.
Пьяный одноногий старик сидел на деревянном ящике у пивного ларька. Рядом лежали его костыли. Волосы старца были седы и лохматы. Лицо было багровым. Бесцветные, широко открытые глаза глядели в бесконечность.
Продавец лимонов скучает в своем ларьке. Сидит, подперев рукой подбородок, и размышляет о чем-то. Перед ним лежат большие толстокожие лимоны. Их не покупают.
И все же мне кажется, что я не вполне созрел для смерти.
В литфондовской поликлинике у меня снимают электрокардиограмму. Почти год тому назад здесь и почти таким же образом снимали кардиограмму, а после на «скорой» повезли меня в больницу. Медсестра шутит, смеется. И я шучу, и я смеюсь, и мне тоже весело.
– Вы еще доживете до ста лет, – говорит сестра.
– Упаси бог! Зачем же столько! – отзываюсь я. – Мне бы лет пять.
Большой зал Филармонии. Моцарт, 17-я симфония. Шуберт, Месса.
Слушая Моцарта, думал о первой главе будущего второго романа. Слушая Шуберта, ни о чем не думал, просто наслаждался. Предо мною и чуть сбоку сидела Лена Ш. (места были в ложе). Я глядел на ее щеку, на ее ухо и на большой узел светлых волос на ее затылке.
Давно собирался съездить в Ольгино. Подумаешь, Ольгино! Оно же совсем рядом! Но не был, ни разу в жизни не был я в Ольгино почему-то. А сегодня вдруг взял и поехал. Но когда приехал, пошел дождь. Поэтому не рассмотрел я Ольгино как следует. Придется еще раз туда съездить.
В шашлычной напротив меня сидит человек, лысенький, в очках. Улыбается. В руке – стакан с вином. Закуска – селедка на тарелке. Сидит и все улыбается, и все держит в руке стакан – не пьет. Сидит и улыбается каким-то своим мыслям. А может быть, и нет у него никаких мыслей – просто так улыбается. Съев люля-кебаб, я встаю и ухожу. Человек все сидит со стаканом в руке, и перед ним два кусочка селёдки на тарелке.
Из Москвы приехал редактор моей книжки в «Современнике». Он моложе меня (37 лет), он тоже поэт (2 сборника стихов), он обожает Пушкина и собирает старые книги (рыскает по букинистическим магазинам). Он типичный московский человек (не любит интеллигенцию, пьет чай с сахаром вприкуску, живет в деревянной избе на самой окраине столицы и истово верит в Россию). Однако стихи мои ему приглянулись, да и картины тоже (приходил в гости и долго их разглядывал). Сказал, что книга выйдет весной 86-го года, а иллюстрациями в ней будут репродукции с моих картин (!). Объем книги будет 5 печатных листов.
Теплый, тихий, печальный день зрелой осени. Пустынные аллеи парков Павловска и Царского Села. Несметное количество уток на пруду у Камероновой галереи. Веселые сытые белки прыгают над деревьями. Статуи уже спрятаны в деревянные ящики.
Останки Шаляпина и впрямь прибыли из Парижа. 29 октября их предадут земле на Новодевичьем кладбище в столице.
Как много времени тратят женщины на уход за своими волосами – на эти их прически и завивки, на все эти локоны, челки и косы! Впрочем, это, конечно же, доставляет им большое удовольствие.
Стихи опять не пишутся. Становится уже немножко страшно.
Октябрь кончается. По-прежнему тепло. Тепло, как в начале сентября. Почти лето. В своем романе я предсказал теплую осень. Предсказание сбылось. Но есть в том пророчестве мрачное. Не дай бог, если и оно сбудется! Лучше не лезть в пророки. Лучше ничего не предрекать. Лучше не ходить с судьбой в опасные горы.
Жирный человек поедает пирог, намазанный сверху маслом. Он откусывает большие куски и с трудом пережевывает их. Щеки его раздуваются, челюсти энергично двигаются – вправо-влево, вправо-влево, кончик носа подрагивает, уши подергиваются, складки на шее шевелятся. Жирный человек поглощает жирную пищу. Он хочет стать еще жирнее.
Вместе с И. пришел в гости к Наташе Галкиной. Наташа и ее муж как-то забеспокоились, забегали, стали извиняться, что не подготовились к приему гостей, что в квартире беспорядок, что они дурно одеты. И. впервые оказалась в этом доме. Наташа и Олег никогда ее не видели. И. была элегантно одета, хорошо причесана и вообще выглядела чудесно. Когда мы с И. вышли из Наташиной квартиры, И. сказала: «Какие милые, гостеприимные люди! Как они любят тебя! Как они хорошо нас приняли! Почему раньше ты меня никогда сюда не приводил?»
Наутро я позвонил Наташе, и она сказала: «Нам показалось, что ты пришел к нам с Настей из твоего романа». – «А ведь и правда, – подумал я, – И. походит на Настю!»
У Инженерного замка остановились две кареты конца восемнадцатого века. В каждую впряжена пара вороных упитанных лошадок. На козлах – весьма натуральные кучера в соответствующих нарядах. Прохожие останавливаются, глазеют. Я тоже остановился и тоже поглядел.
Летний сад. На пруду уже нет лебедей. Тут я ошибся – предсказание мое не сбылось. Однако статуи еще не закрыты футлярами и белеют в пространстве главной аллеи. Здесь я не промахнулся.
Витя К. прочитал мой роман и сказал, что он ошеломил его. «Ксения Брянская прямо-таки живая!» – сообщил он мне по телефону.
Торжественное открытие мемориальной доски на доме, где жил Шаляпин, где я часто теперь бываю, где я уже дважды рассказывал о Насте. Толпа довольно большая. Над улицей разносится голос певца. Начало церемонии задерживается – ждут Марфу Федоровну. Доска еще закрыта покрывалом. Под нею на возвышении – букеты цветов. Наконец начинают. Некий седовласый импозантный мужчина подымается на сооруженный для этого случая помост и произносит маловыразительные казенные слова. Затем родственница певца сдергивает покрывало. На доске из серого полированного гранита красивая голова и соответствующая надпись. Потом выступает композитор Андрей Петров. Его сменяет некий неизвестный мне дирижер.
Затем слово предоставляется какому-то рабочему какого-то производственного объединения. Он по бумажке старательно читает подготовленный текст. Митинг закрывается. Народ начинает расходиться. Я вижу Марину Г. У нее праздничный, счастливый вид – ее мечта осуществилась: Шаляпин больше не эмигрант.
Мысли о втором, о настоящем моем романе непрерывно шевелятся в моем мозгу.
Сон. Какой-то небольшой и вроде бы знакомый городок. Война. В городок входят немцы. Я иду по улице, я спешу, мне срочно нужно кого-то навестить, кого-то о чем-то спросить, у кого-то что-то узнать. Выхожу на пустынную площадь и вижу, что из-за ближних домов цепью, с автоматами наперевес идут немцы. Торопясь, на глазах у немцев пересекаю площадь. «Убьют или не убьют? Убьют или не убьют?» – думаю со страхом. В меня стреляют. Я чувствую, как пули пронзают меня насквозь. Я падаю. «Убили все-таки, – думаю я. – Убили, изверги!»
Позвонила Ирэна и, захлебываясь от восторга, наговорила мне кучу восторженных слов о моем романе. «Как ты мог такое написать?» – сказала она. «Да вот так как-то – взял и написал, – ответил я. – В конце концов, я же писатель!» Но сам тоже разволновался. Неужели из меня и впрямь получился путный прозаик? Неужели в жизни моей и впрямь наступает новая и многообещающая пора? Неужели я одолел еще одного дракона? Но каким образом? Лошади у меня нет, копья нет, меча нет, кольчуги нет и щита тоже.
Заметил в метро привлекательную молодую бабу. Тут она улыбнулась, и оказалось, что рот ее полон крупных, сверкающих золотых зубов. Очень огорчился. Даже выругался про себя. А особа все улыбалась. А зубы все сверкали.
Смоленское кладбище. Совсем прозрачное – листья с деревьев давно облетели. Часовню Ксении восстанавливают. Кусок крыши уже покрыт свежей оранжевой мазью.
Вдруг снова наткнулся на могилу Лидии Чарской. А ведь я искал ее несколько лет! Искал старательно, но не мог найти! Будто пряталась она от меня все эти годы почему-то.
За могилой следят. Чисто. Подметено. Цветочки в баночке. Но парты уже нет – осталась от нее только скамеечка. На металлической ограде висит дощечка, покрашенная белой краской. На дощечке текст:
Содержание – это не писатель, а человек. Писатель – это форма, это художество. Высокие чувства и глубокие мысли могут не иметь к литературе никакого отношения, пока они не облечены в достойную литературную форму. Подчас форме требуется лишь минимум содержания. Бывают случаи, когда форма и вовсе свободна от содержания, являясь все же прекрасной литературой. Содержание же, лишенное формы, литературой быть не способно.
Мой роман явно похож на мою «Жар-птицу». Пытаясь стать прозаиком, я попятился и вернулся в свою молодость. Быть может, это и хорошо! Отошел назад для разгона?