Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 56)
Был у М. А. Опять читал ему роман (крымские эпизоды). Слушал со вниманием: «Я все вижу».
Перечитал «Анну на шее». Мужу героини, Модесту Алексеевичу, 52 года. Он уже совсем старый, безобразный старый человек с брюшком и жирными складками на щеках. «А ведь и мне 52!» – ужаснулся я и бросился к зеркалу. «Нет, еще не безобразен!» – успокоился я.
«Пахнет светильным чадом и солдатами». Это неплохо.
Философия – штука мудреная. Шопенгауэр понял Канта, лишь прочитав его 8 раз.
Мне показалось, что я понял Шопенгауэра с первого раза. Это, наверное, от глупости.
Когда писал в романе эпизод с дуэлью, не думал никому подражать. А получилось почти как у Лермонтова в «Княжне Мэри». Ну и ладно. Пусть так и остается. Значит, так и должно быть, коли само получилось.
Снова живу в Комарове. Снова за окном знакомые сосны. Снова по ночам слушаю гул проходящих мимо станции товарных поездов. Днем продолжаю перепечатывать свой роман. И по-прежнему он то нравится, то не нравится мне. Вечерами читаю Леонида Андреева, проникаясь к нему большой симпатией.
Дом творчества набит дряхлыми стариками и старухами, сгорбленными, перекошенными, хромающими и трясущими головой. Теперь для меня это самая подходящая компания.
Жестокий, но честный Андреев цитирует жестокого, но честного Ницше: «Если жизнь не удается тебе, если ядовитый червь пожирает твое сердце, знай, что удастся смерть».
Сидел на камне у самой воды, курил трубку и следил, как волны подкатывались к моим ногам. Прилетела чайка, села на воду, стала качаться на волне, поглядывая на меня. Я все сидел, чайка все качалась. Светило уже неяркое, почти осеннее солнце. У горизонта неподвижно стояли круглые, белые, маленькие облака. Дул свежий ветер, пахнущий морем. Неподалеку две девушки храбро купались в холодной воде. После они выбрались на берег и стали прыгать по песку – замерзли. Мимо прошли два иностранца в купальных трусиках. Они разговаривали по-немецки.
Как много печальных и горьких мыслей, не записанных мною, исчезает навеки!
Бар гостиницы «Репинская». Пью кофе с ликером и по-прежнему курю трубку. За окном – сверкающее на солнце море. Звучит громкая какая-то латиноамериканская музыка. Муха садится на мой стол и приникает к пролитой капле ликера. Красивая жизнь. И у меня, и у этой мухи.
В бар входят две девочки, те самые, которые так отважно купались в холодной воде. Они берут кофе и усаживаются неподалеку. У меня начинает давить под ложечкой. Вытаскиваю из кармана стеклянный флакончик с таблетками. Проглатываю одну. Становится легче. Красивая жизнь – на таблетках.
Вчитываюсь в Леонида Андреева и зачитываюсь им. Казалось мне, что я хорошо его знаю. Но я ошибался. Великий писатель. И совершенно, совершенно мое ощущение мира.
Умер профессор Соколов. Я знал его 34 года. Сначала я учился у него. А после мы с ним вместе учили студентов. Это был истинный русский интеллигент старой закалки. Таких уже почти не осталось.
Ко мне в Комарово приехала Аня. Гуляли с нею по берегу, съездили в Репино и Зеленогорск. В Пенатах она с интересом разглядывала старинные открытки, на которых изображены эти места: Ольгино, Куоккала, Келломяки и Терийоки – в дореволюционные времена. Все дают ей 16–18 лет, а ей всего лишь 13, и она еще дитя.
Позади меня кто-то шел.
Доносились слова:
– Ариадна, ты слышала, что я тебе сказала?
Обернулся. Ариадне было лет пять. Белокурые волосики ее завивались в колечки, на затылке красовался большой синий бант. В светло-голубых глазах сияла радость бытия.
«Как это славно, – подумал я. – Такое красивое античное имя!»
Читаю рассказ Андреева «Мысль». Скоро полночь. За окном ветер. Шум деревьев. Дождь стучит в окно. Безумный (а может быть, и не безумный) доктор Керженцев ползает по больничной палате.
Приходила Наталья Г. Читала новые стихи. Они мне понравились. После я прочитал ей главу из романа – эпизод гибели героини. Слушала внимательно и после долго хвалила и эту главу, и весь роман.
Посетил Галину Гампер (она живет с матерью и подругой в двухместном номере на первом этаже). Ей также читал отрывок из романа (Ксения впервые приходит в гости к поэту). Реакция была такой же.
Читал стихи Б. Я. Бухштабу и Л. Я. Гинзбург. Опять комплименты.
Когда на море сильные волны, чайки рассаживаются на песке и сидят совершенно неподвижно. Рядом с ними важно расхаживают вороны.
Перепечатано уже три четверти романа.
Убийца доктор Керженцев – предшественник убийцы из «Постороннего» Камю, а предшественник Керженцева – убийца Раскольников.
Молодой клен за моим окном уже подрумянился. Стоит теплая и влажная погода. Каждый день идет дождь, но и солнце тоже каждый день появляется.
Современный русский потребитель поэзии воспитан на Есенине и Ахмадуллиной. Он любит сладкие стихи. Я пытаюсь отучить его от сладкого, но где уж мне!
Судьба еще раз щелкнула меня по носу. Нежный, ласковый, симпатичный зверек своими острыми зубками впился мне прямо в сердце.
Лет десять тому назад, когда у меня появилось желание написать роман, возник в моей голове похожий сюжет: герой влюбляется в женщину «оттуда», в дочь русских эмигрантов, приехавшую поглядеть на Россию. И там тоже был город и бесконечные блуждания по его улицам. И кладбище там было – героиня разыскала заброшенную могилу своего деда.
Лена Ш. Не устаю удивляться ее доброте и преданности. Редкостная женщина, достойная высокой любви. Везет мне все-таки, подлецу.
Теплый сентябрьский день. Все одеты по-летнему, а скверы и бульвары уже устланы опавшими листьями. Ощущение необычное.
Осталось перепечатать 10 страниц романа. Почему-то стало страшно.
Только сегодня узнал, что год тому назад умер К. Он был моим ровесником. И тоже писал стихи. И болезнь у него была такая же, как у меня. Он презирал болезнь, старался не замечать ее. И она ему отомстила.
За Леонидом Андреевым все время видится мне и другая гигантская фигура, другой мой духовный родственник – Врубель.
Сегодня великий день. Перепечатал последние страницы. Роман закончен.
Кажется, во мне рождается замысел второго романа. Экий идиотизм, однако! Зачем мне второй роман?
Хорошая фамилия – Двукраева.
В Польше (в Гданьске) наконец-то вышел альманах ленинградской поэзии. В нем шесть моих стихотворений из первой книжки.
Собрание современной французской прозы. Бютар, Роб-Грийе, Симон, Саррот – «новый роман». Относительно новый. Самый младший из романов написан в 72-м году. Читаю «Изменение» Бютара. Читаю не без удовольствия.
Мой собственный роман пошел по рукам. Жду, что скажут. До сих пор не имею своего мнения о содеянном.
Второй визит к живой Вяльцевой. Еще раз полюбовался фотографиями, некоторые разглядывал в лупу.
Полковник Бискупский служил в Преображенском полку.
У брата А. Д. Анания Дмитриевича была своя конюшня, и он увлекался конным спортом.
Первый возлюбленный А. Д. – Н. О. Холев был красив и благороден. Он умер в 1899 году.
Незадолго до этого А. Д. поссорилась с ним, возможно, потому что он не пожелал развестись с женой и жениться на ней.
В городах, куда приезжала Настя, разбрасывали разноцветные листовки с текстом:
«Привет дорогим гостям – артистам А. Д. Вяльцевой и А. В. Таскину».
Аккомпаниатор Таскин, как ни странно, был похож на Анания Дмитриевича, а мама Анания Дмитриевича, родная бабка Вяльцевой второй, была похожа на Настю. Полковник же Бискупский со своими гвардейскими усами был похож на большого сытого кота.
Лет двадцать изображаю я скованного пленника Микеланджело. Лет двадцать я тужусь и не могу освободиться. Лет двадцать мне говорят: «Не тужься, смирись!»
Подходя к Никольскому собору, я увидел кошек, их было штук пять. Они вертелись под ногами у старушек-богомолок и явно ждали угощения.
В соборе было немноголюдно и сумрачно – горело лишь несколько тусклых лампочек. У амвона старенький седовласый священник тихим жалобным голосом читал евангелие. Его окружала небольшая толпа молящихся женщин. В алтаре, за царскими вратами, зажглись люминесцентные лампы. Вслед за этим загорелись люстры перед иконостасом. Собор быстро заполнялся людьми. Ставили свечи. Целовали иконы. Никола-Угодник висел высоко – под ним стояла скамеечка со ступеньками. Забирались на скамеечку, прикладывались губами к стеклу. Соборная служительница тряпкой то и дело вытирала стекло. Вытирала с усердием. Глядела сбоку, не остаются ли матовые пятна. И снова вытирала.
Квартира-музей Шаляпина. Сегодня открытие сезона. Некий молодой человек читает лекцию о Федоре Ивановиче. Рядом со мною Вяльцева вторая и Лена Ш. После нас приглашают на служебную половину. Здесь накрыт стол для почетных гостей. Пьем водку, закусываем солеными грибами и миногами. Музейные дамы рассказывают смешные истории из музейной жизни, а также из жизни Шаляпина и его родственников. Скоро из Парижа приедет дочь Федора Ивановича – Марфа Федоровна. По этому случаю на доме, в котором располагалась квартира, будет повешена наконец мемориальная доска. Как выясняется, музей пользуется большой популярностью, и в нем все время толпится народ.
Бывают и иноземцы. Бывают и высокопоставленные персоны. Последних всегда угощают чаем. Прошел слух, что прах Шаляпина хотят привезти из Парижа и предать родной земле не то в Питере, не то в Москве. Но слух пока не подтвердился. Время от времени в музее появляются безумцы, объявляющие себя сыновьями, дочерьми, внуками и внучками великого певца. Они причиняют работникам музея много неприятностей. Недавно приходил человек, назвавший себя учеником повара при Федоре Ивановиче. Он написал мемуары и просил помочь их опубликовать. От него с трудом отвязались. Какая-то старуха, которая пала ниц перед портретом Ф. И. кисти Кустодиева и пролежала неподвижно чуть ли не час с лишним. Едва уговорили ее подняться. А некоторые негодуют – зачем открыли музей предателя родины и эмигранта, который много лет пел для белогвардейцев. Иные же пишут анонимки – в музее русского гения засели «не те» люди и пора от них избавиться.