Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 45)

От ограды, за которой темнеет мой любимый, глубокий, таинственный овраг, доносится громкое, беспокойное верещание дроздов. Подхожу к ограде: из высокой травы торчат черные уши соседского кота Тимки, очень похожего на нашего покойного Филимоныча.

– Ты чего, Тимка? Уж не заел ли ты дроздика?

Кот смотрит на меня недоуменно круглыми желтыми глазами с тонюсенькими, еле заметными черточками зрачков.

Шарю руками в траве, раздвигаю листья лопухов. Дроздика не видно, перьев тоже не заметно. Но дрозды не зря так разорались – наверняка где-то поблизости их жилище.

Тимка, вильнув хвостом, скрывается в овраге. Дрозды успокаиваются.

Поднимаюсь к себе в мансарду. На столе стоит тарелка с только что сорванной, свежей клубникой. Кладу в рот самую крупную, надавливаю на нее губами. Рот наполняется вкусным кисло-сладким соком.

Пришла Гретхен. С той прической, которая ей очень к лицу (отпустила челку), в новой элегантной кофточке, плотно обтягивающей грудь и талию, – вся такая свежая, нежная и соблазнительная.

– Радость моя! Ты обворожительна до неприличия! – говорю я ей. Она смеется, она прижимается ко мне, она трется румяной щекой о мою бороду. От нее пахнет хорошим, дорогим мылом.

– Вот, вот! – говорит она. – А ты меня не ценишь!

Веселый, легкий, деятельный, динамичный, удачливый и пустой человек. Постучишь по его спине – гудит.

Дача.

Запах соснового бора в жаркий июльский полдень.

Вкус и аромат лесной малины.

Зарянки на тоненьких, еле заметных ножках бегают под кустами смородины неслышно, как мыши.

В Америке успешно испытано лазерное оружие. Лазерный луч в считанные минуты уничтожил несколько боевых ракет, направляющихся к условной цели.

Вот и «гиперболоид инженера Гарина» стал реальностью. Все выдумки фантастов превращаются в действительность.

Право на пессимизм? У меня его нет. Что касается выражения чувств, то здесь предпочтительна сдержанность.

Поглядел в окно и увидел, что над нашим двором летают голуби, множество голубей. Но как-то необычно машут они крыльями и очень долго летают. Обычно голуби лишь перепархивают с крыши на крышу.

Приглядевшись, я понял, что это чайки! Множество чаек кружилось над нашим двором. С какой стати? Во дворе нет никакой воды. Разве что две-три лужи, оставшиеся от ночного дождя. Прошло десять минут, пятнадцать – чайки всё кружились. Потом они постепенно стали подыматься все выше и выше и скоро совсем исчезли, растворились в тускло-голубом небе жаркого дня.

Девочка лет восьми-девяти с маленьким, нежным, но печальным ртом (концы губ скорбно опущены вниз) и с длинными-длинными, таинственными, неземными глазами. Рядом с нею ее отец – вполне земной, грубый человек с красным бугристым лицом и с еле заметными глазками.

Вот уже двое суток бьюсь над романсом Ксении из романа, над ее самым знаменитым, роковым, последним романсом. Не дается он мне, хоть ты лопни.

Искусство – не средство, а цель. Кто так сказал? Или эта формула сама родилась во мне? Ах да, это сказал Фет. Правда, другими словами.

Муравьи решили использовать протоптанную людьми дорожку. И вот они идут по ней густо-густо и очень торопливо. И люди тоже идут по ней, правда, не так густо и не так торопливо. Идут и давят муравьев в огромном количестве – не замечают, что это муравьиная тропа. А муравьи тоже не замечают людей, что их давят. А может быть, и замечают, только им на это начхать Они знают, что их великое множество, что их не передавишь.

В лесу есть поляна. Вокруг стеной стоят деревья – ели, сосны, березы, рябины. А на поляне солнечно. А на поляне трава по пояс, полевые цветы, кузнечики, бабочки, стрекозы, пчелы. И запах от цветов и травы одуряющий. И уже много лет я хожу на эту поляну, а она совсем не меняется и не зарастает почему-то кустами и деревьями.

Наверное, это оттого, что я ее люблю.

Иду по своей поляне, и бабочка-капустница все летит впереди меня, все порхает предо мною весело. То повыше подымается, то опускается к самым цветам. И будто бы ведет меня куда-то, будто зовет за собой.

Полностью закончен конец романа, его хвост. Он оказался довольно длинным. А голова уже давно готова. Осталось написать тело. Оно будет объемистым и вместит в себя добрую половину всего текста.

Издательство «Советский писатель» заключило со мной договор на третью книгу стихов.

Вышел 7-й номер «Невы». В нем 4 мои стиха. Из них два посвящены Насте. Кажется, это первые стихи о Вяльцевой за последние 66 лет.

В зимние каникулы 1952 года с компанией своих однокурсников я отдыхал в Сиверской. Мы жили в доме отдыха, катались на лыжах, дурачились и веселились. Мне было 19.

С тех пор в Сиверской я не бывал. Запомнилась извилистая, покрытая льдом и снегом речка, высокие, крутые берега, обрывы и темный еловый лес над обрывами. Было красиво. Это запомнилось.

И вот я снова в Сиверской. Жаркий августовский день. Из электрички вместе со мною выходит много народу, все с сумками, кошелками, пакетами – видно, что дачники. Привокзальный «Торговый центр» – около десятка жалких стеклянно-пластмассовых кривеньких павильончиков, все они, как один, голубого цвета. Кафе «Турист», кафе «Дубок», кафе «Ветерок», буфет «Встреча», «Пивзал». Двери зала открыты настежь. Поперек дверей веревка. На ней бумажка – «Пива нет». Где-то за вокзалом время от времени возникает страшный грохот, от которого закладывает уши. Видимо, там аэродром. Иду дальше! Среди кустов акации небольшая площадь. На ней стандартный бетонный монумент погибшим героям. За монументом дорожка устремляется вниз, деревья расступаются, и я останавливаюсь, ошеломленный. Предо мною высокая, малиново-красная стена, изрытая небольшими пещерами. Наверху – черные ямы. Внизу – тихая, таинственная, темная вода со светло-зелеными листьями кувшинок. От елей на воду падают фиолетово-синие тени.

Оредеж извилист, прозрачен и скор. Тысячелетиями он трудился, выкапывая себе достойное ложе. И вот он несется теперь в глубоком каньоне среди крутых, красивейших берегов, местами обнаженных, красных, местами заросших высоким, по-шишкински величественным богатырским лесом.

Долго иду вдоль речки. То у самого берега, то чуть подальше. Пожираю глазами отменнейшие, вкуснейшие, эффектнейшие пейзажи. Но аппетит все не проходит. Тихие, глубокие места сменяются быстрыми каменистыми перекатами. Солнечные брызги сверкают в речных струях. На песчаных прибрежных отмелях гуляют кулики и трясогузки. «Господи! – думаю я. – Красотища-то какая! Еще один земной рай! Не хуже Крыма!»

Мигель Делибес. «Святые безгрешные». То ли проза, то ли стихи. Поэтическая проза, прозаическая поэзия. Красиво. И драматично. Попросту хорошо. Близкий мне путь.

С А. Д. Вяльцевой на могиле А. Д. Вяльцевой. Положили у замурованного входа цветы.

– После войны еще были в окнах витражи, – говорит А. Д., – и дверь была, красивая, бронзовая. Потом витражи выломали, дверь вырвали, мраморный столик, что был внутри, разбили, икону, что была снаружи, украли…

Написано 200 страниц романа.

Опять Комарово. Первый раз живу в Доме творчества летом.

Тихое солнечное утро на взморье. Камни. На каждом камне – чайка. Рыбаки вытаскивают из лодки скудный улов. Гряда грозовых облаков у горизонта. Шелест ленивых, маленьких волн.

Репинские Пенаты. Деревянный павильончик на краю парка. В павильончике выставляют фотографии. На фотографиях старенький, совсем дряхлый Репин. Рядом с ним то Горький, то Стасов, то Леонид Андреев, то Чуковский, то снова Горький, то все они вместе. На открытках Куоккала тех, репинских времен, Келломяки тех времен, Терийоки тех времен. Самые роскошные виллы, кажется, были в Келломяках – в моем Комарове. Многие сгорели. Но кое-что осталось. На открытках какие-то совсем незнакомые пейзажи, улицы, деревянные церкви. Ни одна не уцелела.

Читаю фрагменты романа поэтессе Г. Ей нравится.

Читаю фрагменты романа другой поэтессе Г. Она в восторге.

Все хвалят мой роман. А я все поглядываю на него с опаской, что-то не то, думаю я, как-нибудь по-другому, по-другому бы написать!

И медленно пишется. За десять дней написано всего лишь сорок страниц.

Утром проснулся и слышу – какой-то гул. Открыл окно – гул усилился. И деревья трепещут под ветром. Наконец догадался – море шумит.

В мою форточку залетает синица. Она клюет крошки на моем столе. Поклевав, она с удивительной ловкостью проскальзывает в щель приоткрытой форточки и улетает. Какая умница.

Наконец-то я нашел кладбище, на котором был похоронен Леонид Андреев. Оно упоминается в воспоминаниях его сына Вадима и дочери Веры. Позже прах Андреева был перенесен на Литераторские мостки. Кладбище, вернее, его остатки располагаются в сосновом лесу поблизости от Черной речки. Они выглядят загадочно и крайне романтично. Посредине впечатляющая руина церкви. Нагромождение массивных бетонных блоков, обрушенных сводов, поваленных колонн. Все это поросло травой и кустами. По краям – ограда. Она очень монументальна. Между бетонными толстыми столбами бетонные же полуциркульные арки. По углам некое подобие башен – сохранились лишь их основания. За оградой около церкви – остатки каменных склепов, едва заметные холмики могил, торчащие из земли каменные блоки. Кладбище совсем небольшое. Видимо, оно напоминает по виду маленький монастырь или, точнее, монастырский скит, спрятанный в лесу. Каменные и бетонные его руины выглядят страшно древними, едва ли не античными. И только железная арматура напоминает о двадцатом веке. Судя по всему, кладбище было богатым, элитарным. Здесь хоронили далеко не всех.