Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 42)

— Куда?

— Время, дедок. Пора и борщом подкрепиться. Хочешь, вместе пойдем? — И, рассмеявшись, прикрикнул: — Да отлепись ты, псих! Ее уж нет там, глянь. Шабаш, мир. Она умнее нас с тобой, дураков. Давно уж смылась.

— Как смылась?

— Ушла, убежала.

— Это правда?

— Правда, дедок, правда. Шлепай домой, отдыхай. Ничья у нас вышла. Боевая ничья.

Витя подошел, стоял чуть в сторонке, слушал.

— Я вам не верю. Витя… А, ты здесь. Посмотри. Он говорит, что она убежала.

— Да нету, папаша, нету, зря не веришь. Шагай домой. Порезвились.

— Правда, деда, правда, — сказал мальчик, заглянув под пол. — Нет ее, он не врет.

— А щенки? — вздохнув и тяжело опустив руки, спросил Пшенов.

— И щенков нет, деда.

— Она их всех в зубах перетаскала, — уж совсем мирно, радуясь, что все так обошлось, сказал Ердяков.

Старик оперся о палку, сделал шаг и, покачнувшись, обессиленно сел на груду обломков.

— Деда, деда, — заволновался мальчик. — Не сиди, деда, пойдем.

— Опять портфель бросил, Витя. Сколько раз тебе говорить?

— Я… нечаянно. Я забыл. Ты устал, деда?

— Да, милый. Есть немного.

— Это все он, он, — мальчик зло посмотрел на Ердякова, взял старика за рукав, потянул, задергал.

— Минутку, милый. Погоди немного. Я сам.

— Помочь, что ли, папаша? — замявшись, неуверенно предложил Ердяков. — Давай отведу.

— Спасибо, — сказал старик гневно. — От такого человека, как вы, я, даже умирая, помощи не приму.

— Да брось ты, папаша, красивыми словами кидаться. Ты, ей-богу, как с луны свалился. Не судья ты мне, понял? Да и чего было-то? Чего? Да ни черта не было. Из-за Дуськи, что ль? Дерьма-то? Ладно, не ерепенься, давай помогу, а то ты вон какой белый, аж из-под грязи видно.

— Нет! — вскрикнул Пшенов и тыльной стороной ладони брезгливо щелкнул по протянутой руке Ердякова. — Я сказал нет! Вы черствый, жестокий человек. Ничего мне от вас не надо.

— Вот те раз, — смущенно заулыбался Ердяков, прикрывая досаду. — А я-то думал, мы друзьями разойдемся. — И вдруг, переменившись, обидчиво сказал: — Ему помочь, а он… Принципиальный какой нашелся. Век прожил, а не докумекал, где принципиальность нужна, а где ее лучше и побоку. Сиди тут, а я обедать пошел. Все, покедова, — и, отвернувшись, размашисто зашагал к машине. — Ходят, бродят тут всякие, — забубнил себе под нос, — под ковш лезут, работать не дают, пенсионеры фиговы.

Вынул из замка ключ, хлопнул дверцей кабины и пошел прочь. Уходил, однако, неуверенно, вяло, подавленно как-то.

Старик и мальчик пусто смотрели ему вслед.

— А мы не дали, деда, правда?

— Правда, внучек, правда.

— Она живая осталась. И щенки.

— Да.

— А куда она ушла, деда?

— Не знаю. Она ушла, и слава богу. Нам с тобой обедать пора. Уроки готовить.

— Ууу…

— Никаких ууу. Школа — это главное.

— Знаю я… А он плохой, этот дядя.

— Плохой.

— И говорит неправильно. Он говорит, что у нас ничья. А мы победили, деда, правда?

— Победили, внучек… Дай, милый, я на тебя обопрусь.

Старик поднялся, мальчик подставил плечо, и они медленно, пошатываясь, стали выбираться из завала.

ПОВЕСТИ

МАРТ

Воскресенье

1

— Что разгулялась тут, телешом-то? — беззлобно покрикивала на дочь Марфа. — Ступай к себе в комнату форсить.

— Не-а.

— Хоть застегнись хорошенько, бесстыдница.

— Не-а.

Все утро Верка по квартире незапахнутой ходила.

— Знала бы, не доставала.

— А вы не смотрите.

— Хоть бы дядю Потапа постеснялась.

— Еще чего. Он свой.

— Свой я, — сказал Соков. — Пусть.

— Ты меня, Потапушка, уж, прости, — беспокоилась Марфа. — Думала, она из комнаты своей не выйдет.

— Да пусть, — сказал Соков. — Хорошо же ей.

Воскресное утро, когда школы нет, у Верки всегда дремное какое-то, скучное, и Марфа, чтобы дочь не томилась, пожалев, подарок ей, перед завтраком вынула, купальник, как она его называла, «двуштучный», бело-розовый, яркий. Они с Соковым, еще к 8 Марта ей загадывали купить, да тогда поздновато спохватились, галантерею перед праздником мигом вычистили (дешевыми духами тогда обошлись). А вот две недели спустя купили.

Верка, примерив купальник, из своей комнаты вышла и все, тут крутилась, у большого, зеркала в гостиной, радовалась, мать приступами целовала и на Сокова благодарно смотрела. Ни за что не хотела снимать, так купальник понравился. То так повернется, то эдак.

Налюбовавшись, халатик ситцевый сверху накинула (уж и мал стал, отметил Соков, короток, тесен — вот растет), стянула напереди кое-как руками, внапах, и вприпрыжку на кухню побежала.

— Ма! А завтракать будем?

Сели втроем, вместе. Только в выходной и удавалось.

От подарка Верка горела, пела вся. Ела и балабонила с матерью наперебив. Соков слеп, на нее глядя. Боялся смотреть — лицо в тарелку кунал. Боком вилки яичницу резал, пухлые дрожащие глазки-желтки, подцепив, поднимал, осторожно ко рту подносил, слизывал, а когда губы хлебом промокал, как бы из-за куска косо и коротко на падчерицу взглядывал, и тотчас опять глаза хоронил.

Марфа с Веркой забывчиво, в охотку между собой о нарядах говорили, о тканях, о том, где бы чего новенького да модненького Верочке сшить. Сокову чудилось, правда, что Марфа не только с дочкой говорит, но и потихоньку за ним наблюдает, однако уверен в том не был.

Жгло его что-то, на месте не сиделось, извертелся весь. Когда Верка открытая и такая, ей-богу, безоглядная, что и мужика в нем не чует, не раз уже Сокову мутно, стыдно и как-то пропаще и одиноко делалось. Последнее время это с ним, чтобы так накатывало, недавно, прошедшую зиму, считай, и весну — Верка как раз вызрела, оформилась, налилась. Много непонятного вздерга внутри, сосущей тяжести и опаски. Чересчур.

И тянет тогда сразу куда-то. Скрыться охота, спрятаться ото всех, одному нахлынувшее переждать.