Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 41)

— Чего? — Ердяков спрыгнул на землю и подошел к Пшенову, лицо его сделалось вытянутым, грозным. — Не дашь? Мне не дашь? Мне?

— Поймите, я не могу. Живьем завалить. Со щенками. Нет, не могу. Не позволю. Мы во время войны, молодой человек, милосерднее были. Вы сами, наверное, не воевали, но читали, знаете, какое милосердие, какое человеколюбие проявляли наши солдаты. Заметьте, на чужой земле, с врагами.

— Ну, повело тебя, дед. Нотации читать вздумал… При чем тут война-то? При чем?

— А при том, что прежде всего человеком надо быть. Везде и во всем. На нас внук мой смотрит. Что я ему скажу, как я смогу, ему в глаза глядеть, если позволю вам собаку убить? А вы как детям своим в глаза смотреть будете?

— Еще чего. Детям. Да никак. Как смотрел, так и буду смотреть.

— Жаль. Очень жаль.

— Сразу убить. Почему убить-то? Я ж ее шугануть хочу.

— Нет. Так нельзя. Убьете.

— Пожалел. Кого пожалел? Соображаешь?

— Живое существо. Собаку.

— Она же приживалка, дед. Паразитка. Никому не служит, никакой от нее пользы. Побирается да к кобелям бегает. Если б такой человек был; не собака, к примеру, а баба, ты б и ее пожалел?

— Не знаю. Человек — это совсем другое. Но, наверное, пожалел бы.

— А я б прибил. Саданул бы разок, и привет. Баба такая — не человек.

— Не стоит теоретизировать. Вряд ли мы здесь поймем друг друга.

— Ей же давно на бойню пора, — настаивал Ердяков. — Вшивая, одна зараза от нее. А ты пожалел. Такую непутевую пожалел.

— Вы вправе иметь свое мнение. Считайте, как хотите, а я с этого места не сойду.

— Да чего ты уперся-то рогом? — вновь вспыхнул Ердяков. — Чего? Твоя она, что ли, Дуська?

— Это не имеет значения.

— Ну ладно, дед. Поворковали, и хорош. Мне работать надо.

— Нет.

— Нет? Ты меня, дед, не серди. Я ведь такой. Не посмотрю, что ты в почтенных годах и еле ходишь.

Какое-то время они молча, в упор смотрели друг на друга.

— Ладно, дед. Надоело мне куковать с тобой. Я тебя понял. Последний раз спрашиваю: сойдешь? По-хорошему?

— Не сойду.

— Крепко подумал?

— Нечего мне думать.

— Ну, гляди тогда. Гляди.

Брезгливо, едко полоснув Пшенова взглядом, Ердяков отвернулся и пошел к экскаватору. Поднялся в кабину, включил двигатель.

— Ща. Затрусишь у меня отсюда. Захромаешь. Шляпу держи. И портки, смотри, не потеряй. Ща.

Опустил ковш к ногам Пшенова и начал медленно надвигать, угрожая столкнуть старика. Тот, взявшись руками за зубья ковша, пятился. Палка ему мешала, он не знал, куда ее деть. Споткнулся, сел на кучу обломков.

— Вставай, дедок, вставай. Не там лег, рано.

Обождав, когда старик поднимется, Ердяков опять двинул на него ковш.

Витя, дисциплинированно стоявший там, где ему велено, увидев, как ковш, надвигается на деда, заплакал и стал кидать в экскаватор всем, что попадет под руку. Пшенов, отступая, кричал ему, чтобы он стоял смирно и не волновался. Пристроив палку внутри ковша, он тяжело, по-стариковски, оглядываясь назад, перешагивал комья, доски, обломки бревен.

— Ничего, ща побежишь у меня. Побежишь, как миленький.

Ердяков поджимал старика аккуратно, выверенно, ни разу не задев, не толкнув, все время сохраняя безопасный промежуток, сантиметров в пять, не больше.

— Хана, дед. Подымай лапки.

Пшенов ткнулся спиной в обшарпанную, полуразвалившуюся стену дома. Дальше отступать было некуда. Он замер, прижавшись к шершавым доскам. Помедлив, вынул палку из ковша и развел, распялил по стене руки.

Для пущей острастки Ердяков поводил ковшом перед ним вверх-вниз, от головы до ног, близко, едва не касаясь старика.

Пшенов сделался бледен, но не двигался и молчал.

Оставив покачиваться ковш перед стариком, Ердяков высунулся и закричал, перекрывая грохот двигателя.

— Ну? Живой еще? Полные штаны, а, генерал?

В сапог ему ударила льдышка. Это бросил Витя.

— Я те уши-то оборву, — пригрозил Ердяков. — Еще небось на горшке сидишь, а туда же, кидаться.

Мальчик в ответ погрозил Ердякову кулаком.

— Погрози, погрози у меня, ща догрозишься. Вот деда твоего завалю как. А то ишь, храбрец. Стоит, охраняет. Тоже мне, Александр Матросов… Эй, дедок! Ну, как ты там? Доволен? Или еще маленько поднажать? А? Чего молчишь? Давай отваливай по-хорошему, пока цел. Учти, завалю! Ну? Стоять будешь?.. Ну, стой, стой. Ща достоишься у меня. Инфаркт выстоишь. Гляди.

С силой захлопнул дверцу, взялся за рычаги. Вздернул ковш, покачал его над крышей и, придерживая, не с маху, стукнул сверху. Крыша лопнула в этом месте, смялась, доски стены, к которым прижался Пшенов, пискнули, треснули и подались. Старик испуганно отпрянул. Постояв секунду-другую, пересилив страх, Пшенов вновь прижался к покосившимся доскам, распахнул слабые, согнутые в локтях руки. Ердяков повторил. Старика густо обсыпало пылью, тухлыми стружками, кусками залежавшегося снега. Он лишь дернулся от толчка, но рук не снял, не сдвинулся. Витя, заплакав, с криком бросился к деду и, подбежав, встал у стены рядом.

Бледный старик и заплаканный мальчик, они стояли рядом и с ненавистью смотрели: сквозь мутное, испачканное стекло кабины на Ердякова.

— Ишь ты, и шкет туда же. Ну, поглядим, поглядим. И еще повторил.

Толстая струя пыли, стружки, грязного снега ударила как раз над мальчиком. Шапку ему сбило, сыпануло за воротник, он согнулся и от страха закрыл руками голову.

— Нет, Витя, иди, — жестко сказал старик. — Уходи, быстрее.

— Деда, а ты? Я боюсь. Там тоже страшно.

— Беги, беги.

— А ты?

— За меня не беспокойся. Он мне ничего не сделает, я это понял. Будь спокоен, иди.

— Ты стой, деда, ладно?

— Ладно, Витя, ладно.

Мальчик понуро, часто оборачиваясь, отошел.

— То-то же, — бубнил Ердяков. — А то на пушку брать. Ща и тебя, дедуня, сгоним. Сгоним, куда ты денешься.

Двумя резкими ударами ковша он отвалил по куску стены справа и слева от старика. Часть крыши с грохотом обвалилась. Старика не задело, он лишь покачнулся. Теперь старик заслонял собой узкий, рваный, узорчато обглоданный участок стены.

— Не удержишься, дед. Вот щас наподдам, — соскочишь. Не за что держаться будет.

И тут Ердяков увидел, как справа от навала мелькнула пестрая шубка. Дуська ловко нырнула под пол и сейчас же вылетела обратно, неся в пасти щенка.

Ердяков весело выругался и заглушил двигатель. Вылез из кабины, спрыгнул и, неторопливо, вразвалку пройдя мимо обсыпанного грязной пылью Пшенова, заглянул под пол.

— Стоишь?

— Стою, — еле слышно, с ненавистью прошептал Пшенов.

— Ну, стой, стой. Пока. Я обедать пошел.