Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 40)

— Точно, — сказал Ердяков, заглянув под пол, — Дуська… А ну, пошла! Проваливай, говорю, слышь!

— Ну как? Уходит?

Не ответив, Ердяков пошел пугнуть с другой стороны. Кричал, ругался, стучал палкой. Дуська настороженно следила за ним, но не двигалась.

— Вот зараза, — вернувшись, сказал Ердяков. — Может, камнем шугануть?

— Не стоит. Мы с внуком думали об этом. Щенят можно убить.

— Да и шут с ними. Кому они нужны? Вшей плодить.

— Не надо камнем. Пожалуйста, не надо.

— Чего ты заладил — «пожалуйста, пожалуйста». Я рядом кину, мимо.

Ердяков поднял камень, кинул.

— Лежит, лахудра.

— Не ругайтесь, пожалуйста. Там внук у меня.

— Ну дед, я тебе не сын, не зять, меня учить нечего.

— Ну, я вас очень прошу. Неужели без ругани нельзя? Ведь собака матерью стала. Будьте помягче, повежливее. Собаки ведь, знаете, все слышат, все понимают.

Ердяков захохотал.

— Матерью, — приговаривал он, задыхаясь от смеха, и все наклонялся, стучал по чурбакам, гнал Дуську. — Скажешь тоже. Ну уморил дед. Но ты все-таки вылазь, милая. Вылазь. Хорош. Хватит дрыхнуть. Щенков поморозишь. Слышишь?.. У меня обед скоро, а я тут колупаюсь с тобой.

— А вы залезьте, попробуйте, — предложил Пшенов. — В армии были? По-пластунски.

— Ты придумаешь, дед. Там дерьма знаешь сколько?

— Почистим, не беда. Мы здесь рядом живем. Можно к нам зайти.

— Не, уволь. Работать надо.

— Я бы, знаете, и сам попробовал, да мне нельзя.

Ердяков с неудовольствием встал на колени, лег на пыльный твердый снег. Сунул в проем голову, плечи и, ойкнув, резво выполз обратно.

— Насоветовал. Там гвоздей, дед, целый склад. Не. Ну ее в болото.

Стоял, отряхивался, сердитый.

— А если попробовать с другой стороны?

— Ну, уволь. Не влезу я. Жирный больно. Да ты сам нагнись, глянь, там одни гвозди в полу. Того и гляди, брюхо себе вскроешь.

— Как же теперь?

— А никак. Вмажу ковшом по крыше, сама выскочит.

— Не надо, прошу вас. А щенки?

— Брось, дед. Далась она тебе.

— Живая ведь, — сказал Пшенов. — Жалко.

— Ну, не знаю. Мне работать надо… Или пускай пацан твой слазит. Он юркий, прошмыгнет.

— Верно. Вить, Витя! — позвал мальчика Пшенов. — Иди-ка сюда.

Мальчик, неуверенно шагая по качающимся, осыпающимся обломкам, пробрался к ним.

— Здравствуйте, — сказал он, подойдя.

— Давай, малец, нырни. Сползай. Вот тебе палка. Ткни ее разок, Дуську.

Мальчик не двигался и палку не брал.

— Надо под пол подлезть, Вить. Другого выхода нет. Товарищ пробовал, но застрял, о гвозди укололся. Так что тебе придется. Согласен?

— Я один… боюсь.

— Не бойся, малый, башку не отъест. Мы тут, около. Выдернем тебя, если что. Да ну, не бойся. Пусть только попробует тронуть тебя, я ей тогда… Попомнит меня. Давай, герой, лезь, не тяни резину.

— Ты, Вить, подползи и тронь ее палкой. Она и выйдет.

— А щенки? — спросил мальчик.

— Может, она и щенков с собой унесет.

— А если не унесет?

— Ну, тогда видно будет, — нетерпеливо сказал Ердяков. — Ныряй.

Робко посмотрев на деда, мальчик вяло взял палку и опасливо полез под пол.

Взрослые следили и за тем, как он полез, и за Дуськой. Ердяков палку держал на изготовке. В метре от собаки Витя остановился.

— Ну, чего ты? — подталкивал Ердяков. — Ткни, ткни ее, не бойся.

Витя боязливо вытянул палку перед собой. Дуська оскалилась, зарычала.

— Ткни, ткни, не дрейфь.

Дуська, свирепо рыкнув, дернулась к Вите и гавкнула. Витя испугался. Выронил палку и попятился назад.

Вылез грязный. Посмотрел на деда виновато, растерянно, как бы прося прощения.

— Эх ты, тебя такого и в армию не возьмут, — сказал Ердяков и, махнув безнадежно рукой, пошел сердито к экскаватору. — Мы ее сейчас ковшом по балде, — забубнил он. — Ничего, выскочит. Как миленькая. А то ишь разлеглась. Работать только не дает. А у меня обед скоро.

— Деда, — жалобно сказал мальчик, тронув старика за рукав, — он пошел, деда, пошел, — и слезы выступили у него в глазах.

— Да что ты, что ты, Витя. Не волнуйся, я не дам. Не позволю.

— Он ушел, ушел, деда, не дай, деда, — говорил мальчик и всхлипывал.

Ердяков пустил двигатель, сдернул ковш с земли, повел по воздуху к дому.

Пшенов нарочно встал под стрелой и замахал палкой.

— Опять прется, — рассердился Ердяков. — Пенсионеры фиговы, развелось вас тут, плюнуть некуда. — И, высунувшись из дверки кабины, закричал что есть мочи: — Ты где встал, дурья твоя башка? Зацеплю же, концы отдашь!.. Отвали, старик! По-хорошему прошу!

Пшенов стоял и махал.

— Ну, тупой. Ща. Раз не понимаешь.

Дернув ковш, Ердяков провел его низко над головой старика, едва не чиркнув по шляпе, и остановил так, что ковш завис прямо перед его лицом. Старик не переступил, не отклонился, не сдвинулся. Палкой постучал по отполированным землей зубьям ковша, упрямо настаивая на своем.

— Во балбес попался.

Ердяков сплюнул и заглушил двигатель. Отпахнул дверцу кабины, высунулся по пояс.

— Ты псих, что ли, старый? Жить надоело? Тут и помереть надумал? А?.. А ну, отвали, говорят тебе! Не мешай работать! Слыхал?

— Я не дам вам ломать дом, пока собака внизу. Вот как хотите, а не дам.