Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 28)

Филипп искренне обрадовался, услышав шаги и вскоре различив знакомую фигуру — это возвращалась Римма.

Остановившись близко возле костра, она смотрела на огонь, и улыбалась, и выжимала в руках подмокшие волосы.

— Спят? — кивнула в сторону палатки.

— Как сурки, — солгал Филипп.

Он будто теперь только впервые увидел ее — пухлые, растворенные губы, высокий, с глубокой вертикальной морщинкой лоб, непомерно большие (признак слабости, отметил Филипп), кукольные глаза под длинными, часто мигающими ресницами, маленькие, плоские, красивые уши, полные, чуть опавшие, сейчас свободно волнующиеся под легкой тканью халата, груди, холмик живота, широкие бедра, и совсем не длинные, но правильной, приятной формы ноги — ей, вероятно, решил Филипп, не более тридцати, мы ровесники, но какая разная у нас жизнь. Он разглядывал ее откровенно, дотошно, как это подчас невольно делает мужчина, когда ничто не может ему в этом помешать — заметил капли влаги, запутавшиеся в косых строчках белесоватого пуха у локтя, точку родинки на сгибе кисти, бурый островок пыли на покрасневшем от близости огня колене — он разглядывал ее и видел, что она это чувствует и не смущается: во взгляде Филиппа, более аналитическом, чем чувственном, преобладало восхищение, наслаждение видом этой женщины, самим ее присутствием здесь, сейчас, возле него и для него, и он смотрел на нее, и думал о ней, о ее муже и детях, представлял их совместную жизнь и сравнивал ее со своею…

Вскоре с озера возвратился и Гриша, и они сели вокруг костра и заговорили. Рассказ Филиппа о Хромове, о его появлении здесь и поведении, они восприняли спокойно, как что-то само собой разумеющееся, и заговорили о городе, о театрах, музеях, кино, нетерпеливо, вперебив показывая свою осведомленность, спеша заявить себя, познакомить — полуспор, полубеседа без основополагающей темы, но со множеством темок, случайных и отвлеченных, с недоговоренностями, осторожными высказываниями, мнениями… — как вдруг разом замолчали и прислушались. Из лесу доносилась песня: «Замела метель дорожки, запорошила…» Пела женщина низким приятным голосом, спокойно, без форсирований и нажимов, потом неожиданно смолкла, и все вокруг снова стало привычно тихо.

Гриша прикурил сигарету от горевшей ветки и, с намерением продолжить беседу, сцепил на колене пальцы рук, но тут кто-то пронзительно свистнул совсем рядом, Римма испуганно вскрикнула, и следом словно что-то огромное и страшное, непомерно громкое и шумное, ударило и покатилась из лесу на них, на поляну. Это была та самая компания молодых людей, о которой предупреждал Хромов. Так она возвестила о своем прибытии — дикими воплями, свистом, криком, топотом ног, истошными женскими взвизгами и подвываниями, и вдобавок кто-то из них лязгал и грохотал железками. Прибывших было всего трое — две женщины и мужчина; поднятый ими шум и переполох несомненно были дружеской местью Хромову, заставившему их какую-то часть пути к озеру пройти пешком, их шутки сводились к откровенным издевкам лад ним, да он и сам, очнувшись, теперь немало способствовал их общей потехе, огрызаясь и покрывая в ответ друзей, смачной бранью.

Наконец возбуждение стало опадать, слабнуть, появились голоса, членораздельная речь, они включили магнитофон, запел Адамо. «Ты умница, Федя. Про магнитофон я совсем забыла, — тот низкий женский голос, что пел в лесу. — Неужели мы еще и потанцуем?» — «Кто-то сомневался, хо-хо, раз я здесь, иначе и не могёт быть, — мужской голос. — Кстати, Павлик, у тебя не осталось зажбанить?» — «Нет, у него не осталось, — второй женский голос. — С тебя довольно. Я не желаю, чтобы наш затейник был в попель». — «Так как же, Павлик? Нет?» — «Я возил министра!» — пьяно гаркнул Хромов. «Заладил. Слышали — ну возил. Зато теперь ты возишь его величество народ». — «По-моему, кто-то обещал нам танцы». — «А выпить Павлик зажал, зажал, я вижу. Ты, Павлик, кулак…»

У костра разговор не возобновился. Филипп сидел подавленный, вялый, скучный, по лицу Гриши ничего нельзя было понять, а Римма со спокойным интересом прислушивалась к голосам, доносившимся от машины.

Через некоторое время к ним с магнитофоном в руках подошел худой, сутулый, с ввалившейся грудью молодой человек выше среднего роста, примерно того же возраста, что и Хромов, стриженный наголо, в джинсах и запачканной белой рубашке; на шее его был небрежно повязан цветной платок.

— Минуточку, — улыбнулся он сидящим у костра, ставя магнитофон на землю, — мы еще не появились. — И, обернувшись, крикнул приятелям: — Эй! На палубе!

— Идем, идем! — отозвался женский голос. Слышно было, как женщины уговаривают Хромова: «Не валяй, Пашка, дурака. Я не понимаю, что за радость сидеть тут сычом». — «Оставь его, Ир. Пусть протухает». — «Слушай, Хромов, если ты будешь себя так вести, я пожалуюсь твоему бывшему министру». — «Дура!» — оглушительно рявкнул Хромов.

— Это мы собираемся, — с улыбкой сказал молодой человек.

К костру подошли две молоденькие, лет двадцати, девушки, миловидные, но разболтанные, неопрятные, и прямо, смело, даже нахально принялись разглядывать сидящих у костра. Молодой человек обнял обеих за плечи и попросил внимания.

— Доброй нам всем ночи, — манерно, подражая конферансье, начал он и склонил голову налево. — Разрешите прежде всего представить вам нашу Ирочку. Замечательной души человек, неисправимая певунья, наша Людмила Зыкина. Девушка хотя и одинокая, но поразительной активности. Вокруг нее наш брат льет крокодиловы слезы. Глядя на нее, я всегда содрогаюсь оттого, что так мало у нас с вами свободного времени, которое только и есть жизнь… Теперь, — он повернул голову направо, — наша Машенька. Ну, где, где найти для нее слова? Девушка — просто с ума сойти. Кстати, ее приглашали сниматься в кино, но она отвергла предложение и тем самым внутренне стала гораздо богаче. Короче, девушка тоже дай боже… И наконец, — молодой человек поклонился, — перед вами вечный раб тех, кого мы в результате поистине трагической ошибки эмансипировали. В меру умен, в меру талантлив, все в меру. Юноша, успевший узнать, несмотря на молодость, изнанку жизни, но оставшийся (заметьте!) почти святым. И лысым. Юноша, который гордится ошибкой родителей, давших ему плебейское имя Федор, Федя, Фёдр, Одр и готовивших его к карьере колхозника. Пожалуй, это все. Не считая Павлика, который в настоящий момент пребывает в непонятной амбиции и, должно быть, в сердцах грызет карбюратор, перед вами вся честная компания. Прошу любить и жаловать: Ирэн, Одр, Мэри. Ну и, конечно, разрешите узнать имена вашей славной троицы, которой, я полагаю, уже ничего другого не остается, как терпеливо выносить наше назойливое вторжение.

— Римма, — она порывисто подалась вперед. — Мой муж, Григорий. А это Филипп, самый гостеприимный хозяин на свете.

— Заметано, — сказал Федор.

Он галантно извинился перед своими дамами, подошел к магнитофону и перезарядил кассету.

— Пожалуйста, — попросил Гриша, — убавьте, если не трудно, звук. Дети спят.

— О, разумеется. Пел Джо Дассен.

Филипп поднялся и прошел к палатке — посмотреть, как дети. Отодвинув полог, он услышал поспешный шорох и, когда зажег фонарь, понял, что они притворяются спящими. Он улыбнулся, минуту-другую смотрел на их лица, затем поправил сбившиеся одеяла и, выключив фонарь, вернулся к костру.

Здесь Римма уже танцевала с Федей, он не отпускал ее, когда заканчивалась песня, они стояли в тени, чуть поодаль от остальных, и ожидали начала следующей, и тогда он снова пропускал свои длинные руки под ее руками ей за спину, она обнимала его за плечи, он склонял голову, и они медленно, почти, не переступая ногами, покачиваясь, продолжали танцевать. Гриша заметно нервничал, суетился, делал вид, что ничего, кроме костра, его не занимает, он ломал сучья, присаживался у огня и поправлял пламя, хотя этого вполне можно было и не делать. И Филиппу сделалось отчего-то не по себе и скучно, но главное — не по себе. Он сидел между Машей и Ирой на стволе поваленного дерева, смотрел на танцующих, на костер, а девушки время от времени пытались вызвать его на шутливый разговор, дразнились, хихикали, если одной из них удавалась удачная на их взгляд острота, Филипп что-то отвечал из вежливости, поддакивал, пытался улыбаться, и все это было нудно, бездарно, и он уже не нравился себе, и сердился на свою мягкотелость, и думал, не переставал думать между пустыми словами, которыми обменивался с девушками, о Климе и Симе, и все недоумевал, и гадал, почему рядом с ними ему было так хорошо, а в компании взрослых, собственно, точно таких же, как он, уныло и стыдно. «Нет, — сказал он себе, — ну их всех к черту». Извинился, поднялся, сказал девушкам, что ему надо прогуляться.

— Возьмите меня с собой? — хихикнула Маша. — А, зачехленный мой?

— Какой? — не понял Филипп.

— Ну, зачехленный такой. Вещь в себе.

— Послушайте, — рассердился Филипп. — Сами вы…

— Если она вам не подходит, — сказала Ира, — тогда, может быть, я подойду?

— Мне необходимо побыть одному.

— Понимаешь, — сказала подруге Маша, — ему надо, — и они дружно прыснули. — Умоляю вас, осторожнее, темно, мало ли что.

— Вот именно, — смеясь добавила Ира. — Кто знает, может быть, вы нам еще и сгодитесь. Пусть и в чехле.