Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 30)

— Тогда спокойной ночи, — сказал Клим.

И Сима в полудреме прошептала:

— И я. И я желаю вам спокойной ночи.

Клим потянулся рукою через грудь Филиппа, нащупал руку сестры и тоже затих.

Там, снаружи, по-прежнему играла музыка, шло не стихая веселье, но Филипп весь был здесь, внутри, и слышал сейчас лишь два ровных, спокойных детских дыхания вперебив. Он лежал, боясь шелохнуться, и, кажется, готов был лежать так целую вечность — отчего-то сделался вдруг необыкновенно взволнован, и больше всего ему хотелось теперь, чтоб тем, у костра, хватило пыла на полную долгую ночь. Он нежно и осторожно обнимал за плечи доверившихся ему малышей и силился унять, остановить, превозмочь неизвестно откуда взявшееся, незнакомое, переполнявшее его волнение.

НИЧЬЯ

1

В воскресенье вечером Ефросинью Капитоновну перевезли к дочери. Сын Николай сам перевез ее на такси. К сестре, стало быть, Софье.

Дети так условились между собой, чтобы мать жила у каждого по неделе. Неделю у сына, неделю у дочери. Давно условились. Ефросинья Капитоновна и не помнит, когда началась у нее такая попеременная жизнь. Помнит только, что тогда одной в деревне жить ей стало совсем невмочь, и дети, сочувствуя ее одиночеству, взяли мать к себе в город. Только давно это было.

Худо теперь у Ефросиньи Капитоновны с памятью. И вообще со здоровьем. Шутка ли, восемьдесят семь лет отжила. И каких гулких лет, тяжких. От царя через все наше строительство прямиком прошла. Всякого повидала. Дважды паралич бил.

Конечно, детям сейчас хлопотно с ней, трудно. У них ведь и своя семья есть, заботы свои, печали, а тут еще за ней, матерью, смотри, как за малой деточкой.

Но ничего, возили пока, жили с ней.

У Софьи нравилось Ефросинье Капитоновне больше, чем у Коли. Тут квартира коммунальная, людей много. Кроме Софьи с мужем, жильцов еще не меньше дюжины. Трое мужчин — их, не считая Антипа, и не видно никогда, ребенок один, мальчик, остальные женщины. Среди них и старушек несколько. А народ старушки любознательный, словоохотливый. Так что и поговорить есть с кем, если скандала нет и Софушка позволит. Ведь за день устанешь молчать да в окошко глядеть. А вечером можно и на кухню выйти, там обязательно у газовых плит хозяйки стоят. Кто-нибудь да ответит, поговорит.

Нет, и днем у Софушки по-своему хорошо, спокойно. Сама себе командир и приказчик. Только вот скучновато немного. Вечером, правда, тоже не всегда поговорить случается. Бывает, что и тягостнее, чем днем, сделается. Все от мужа Софушки зависит, Антипа, он в сапожной мастерской работает.

Не по душе Ефросинье Капитоновне нынешний зять. Дерзкий, неудержный. И дня, нет, чтоб он с работы огорченным не пришел. Вот ведь человек какой. Если трезвый, то не нравится ему, что сегодня выпить не довелось, а если пьяным придет, не нравится, что один в квартире такой, а вокруг все трезвые, глупые, не понимает его никто. Но когда трезвый, все-таки лучше. Может хоккеем по телевизору развлечься, забыться часа на два. Вот тогда Ефросинье Капитоновне и поговорить удается, побеседовать. А уж пьян когда, всем нехорошо. Хулиганит. За Софушкой бегает, убью, кричит, ты зачем, кричит, когда пьяный, никого мне не родила. Глупый, время ли Софушке рожать, когда уж под пятьдесят, да и сошлись недавно, года два как. У Софушки это третий муж, Антип, а все равно бездетная. И почему дочке так в семейной жизни не везет, а?

Вдобавок по вечерам, когда квартира полная, велено Ефросинье Капитоновне особенно тихой быть, самой за поведением своим следить. Софушка так строго наказала. По комнате зря не гулять, не мешаться под ногами, с вопросами не приставать и не вмешиваться, чтобы там у Софушки с Антипом или соседями неприятности не вышло. На кухню пойти можно, если соседи не против, на лесенке, где раньше запасной выход был, а теперь белье сохнет и тазы лежат, тоже можно постоять. А в комнате велено на стуле сидеть, а вели что понадобится, тихо у дочки разрешения спрашивать.

К правилам таким Ефросинья Капитоновна легко привыкла и за неудобства их не считала. У Николая, сына, было куда хуже. Там хоть и квартира отдельная, да народу в семье пятеро. Дети взрослые, трое их. Как ни хоронись, все кому-нибудь да мешаешь. Бранятся, гонят. И поговорить вовсе не с кем.

Нет, у Софушки лучше. И спать, можно раньше лечь.

Вот сон у Ефросиньи Капитоновны, слава богу, хороший, крепкий. Истинное спасение такой сон. Легла с вечера, сейчас и уснула, а очнулась только утром. И с чувством таким встанет, словно в раю побывала. А утром не вспомнить ни обид, ни огорчений вчерашних, будто и не было ничего. Стерлось, смылось.

Интересно, отчего это так, а?

И утром у Софушки хорошо. В квартире тихо, пустынно. Коридоры широкие, с заворотами, как улицы. Утром, как водится, все на работу уходили, одна соседка только оставалась, нелюдимая, перепуганная, полный день взаперти в своей комнате сидела, а когда в туалет выходила или чайник согреть, комнату на ключ запирала. С ней Ефросинье Капитоновне и разговоры вести не хотелось.

До полудня быстро время пролетало. Вольно гуляла Ефросинья Капитоновна, по коридорам, а в комнате своей или на кухне подолгу в окошко глядела, посуду мыла и, хотя Софушка и не велела, в ванной воду пускала и останавливала, наблюдала, как она с шумом течет, падает и вдруг перестает. Словом, хозяйкой себя чувствовала. И на душе до вечера покойная смирная радость была.

Часам к двум мальчик из школы приходил. Соседский мальчик, Игорь, шестиклассник. И за ним Ефросинья Капитоновна смотрела. Как он обед себе греет, как весело насвистывает, как про уроки по телефону спрашивает.

Радостно на молодежь глядеть. Беззаботно живут, безнаказанно, весело. Посмотришь на них, порадуешься и жизнь свою ушедшую припомнишь. Позабылось, правда, многое, но кое-что нет-нет да и всплывет. И опять порадуешься, если всплывет. Сколько переживаний, горя сколько, а поди ж ты, теперь и горькое светло вспоминается. Отчего это так, а?

Ну а вечерами, когда все с работы возвращались, Ефросинья Капитоновна, если за день не утомлялась, если Антип не пьяный и за Софушкой не бегает и если Софушка разрешит, на кухню выходила. Постоять, послушать. Может, и самой какое слово вставить.

Потом ее Софушка чаем поила. А там и спать.

И день прожит.

2

В среду утром Ефросинье Капитоновне как-то туманно сделалось. Должно быть, опять с головой что-то. Последнее время часто так бывало — то вот помнишь, где ты и что с тобой, а то вдруг нет.

Полежала маленько. Встала. Нет, не лучше. Так же все туманно, мутно.

Однако помощи ждать не от кого. Пересилила себя, погуляла по коридору, на лесенке на холодке постояла. Вроде и полегчало.

На кухню пришла, в окошко поглядела — опять усталость, томно как-то. На часы глянула, а там третий час. Подумала, что-то Игорь из школы не идет, запаздывает. Всегда аккуратный такой, а тут время, а его нет. Должно быть, сбор какой-нибудь. Пионерский.

Поставила на газ суп греть. И ушла.

Пришла в комнату и на стул села. Хотела телевизор включить, да вспомнила, что Софушка не велит. Правильно, это у Коленьки можно, а у Софушки нет. Ну нет так и нет. Хорошо и в окошко посмотреть.

Встала, подошла.

Интересно, как там, люди нынче ходят. Как облака по небу плывут, как ворона на дереве сидит с молочным пакетом в клюве.

Все, что видит, ей теперь интересно. Все-все. А раньше, когда помоложе была, будто и не замечала.

Засмотрелась, и вдруг чует: гарью пахнет. Скорей на кухню пошла.

А там чад, дым, и войти нельзя.

Испугалась Ефросинья Капитоновна и делать что, не знает. Из коридора, чуть глянет на кухню, дым от лица отпахнет и отступит. Беда. Сама-то сгоришь, ладно, пускай. Людям вред какой, батюшки. Слышит, наружная дверь стукнула. Слава богу, кто-то пришел.

— Теть Фрось!

— Тут я, внучек, тут.

Это Игорь пришел.

— Пожар, теть Фрось?

— Кастрюля там у меня. На плите. На той, что тут стоит, у раковины.

— Да огонь же!

— Боже мой, огонь. Горит? А что горит, внучек?

— Не знаю пока, дым… Ой, стена вспыхнула. А ведро где?

— Ведро? Ой, где-то я его видела. В ванной посмотри, в уголке там.

— Не волнуйтесь, теть Фрось. Зальем сейчас, погасим.

Ефросинья Капитоновна слышала, как Игорь в дыму воду цедил, как выплескивал. Как потом тряпкой какой-то стукал, шлепал. Волновалась, боялась, переживала.

Видно, залил-таки огонь, потушил. Ой, молодец. Открыл окно, дым выпустил.

— Ерунда, — сказал. — Полотенце сгорело и обои немного. Ничего, теть Фрось. Если ругаться будут, я маму попрошу, она им новое полотенце даст.

А Ефросинья Капитоновна к стене качнулась. Рукой задержалась и говорит:

— Надышалась я, видно, внучек. Боюсь, упаду.

— Давайте за меня возьмитесь, теть Фрось. Отведу.

— Будь добреньким, милый.

Игорь неловко старушку обнял, плечи подставил, чтобы сама держалась, повел.

— Что? А? Что случилось? — высунулась соседка, что всегда взаперти сидела. — Горим?

— Все уже, — сказал Игорь. — Сковородку сожгли. Ерунда.

— Врешь небось?

— Вот еще. Сам тушил.

— Скажи честное пионерское.

— А вы, что ли, бежать собрались?

— Ну да.