Гэнки Кавамура – Сотня цветов. Японская драма о сыне, матери и ускользающей во времени памяти (страница 24)

– Точно! Мне про тебя говорили, что ты из тех людей, которые не могут никому доверить какое-либо дело.

– По этому поводу мне нечего возразить, – засмеялась Каори. Она подняла запотевший стакан и за раз выпила весь ячменный чай. – Наверное, именно поэтому я до сих пор не могу оставить работу и уйти в декрет.

– Каори, я тебе поражаюсь. Я вот думаю, что больше не смогу работать как прежде.

Звонкий удар перебил Маки: это кастрюля снова ударилась о раковину. Такой своеобразный звук гонга вместе со вздымающимся паром извещали о готовности лапши.

Идзуми привстал со стула, но Таро тут же его остановил.

– Сиди-сиди. В этот раз я уже и сам справлюсь, – послышался его тонкий голос из-за паровой завесы.

– Маки, не наговаривай на себя!

– Ну как знать. Я и до этого выезжала только на том, что могу свободно говорить по-английски. Не сказать, что я своим трудом вносила существенный вклад в общее дело. И начальник мой, я думаю, прекрасно это понимал, просто не обращал внимания. Поэтому я тогда и поменяла работу. А сейчас – декрет, а потом и отпуск по уходу за ребенком – это, я считаю, отличное время, чтобы переосмыслить, чего я вообще хочу в этой жизни. В данный момент я не думаю, что смогу когда-нибудь отдаваться работе с тем энтузиазмом, который прежде был.

Маки окинула взглядом квартиру. В углу светлой гостиной стояли упаковки с подгузниками, пачки салфеток для детской гигиены, коробки с игрушками и еще разные штукенции для малыша.

– Мне кажется, ты и к материнским обязанностям будешь подходить с такой же щепетильностью, что сейчас к рабочим, – хихикнула Маки, которая, вероятно, решила, что нужно вернуть прежнюю легкую атмосферу.

Идзуми поддержал ее в этом стремлении:

– Да, если женушка за что-то взялась, то отлынивать она себе не позволит.

– Я смотрю, тебе тоже уже не терпится нырнуть с головой в пеленки! – подколола Каори мужа, приструнив его взглядом.

Как раз в этот момент Таро принес тарелку со второй партией. Зоркий взгляд мог заметить, что между щедро наваленной белой лапшой изредка мелькала розовая и светло-зеленая.

Когда Идзуми был ребенком, в летнее время лапша сомэн была частым гостем на обеденном столе в доме Касай. Сын варил лапшу, а мама в это время готовила картошку в кляре. Когда все было готово и семья приступала к еде,

Идзуми вытаскивал из всей лапши, которая горой лежала на блюде, только цветную. А мама доедала за ним обычную белую.

– Да, раньше цветная была такой вкусной, – заговорил Таро: он будто прочитал мысли, крутившиеся в голове задумчиво глядевшего на лапшу Идзуми, и решил озвучить их. – Но в какой-то момент простая белая стала намного лучше.

– Кстати, ты не помнишь, когда примерно оно вот так поменялось?

– Ох, я уж не припомню, – добродушно сказал Таро и потянулся за бутылкой, на этикетке которой был изображен тунец кацуо, открыл крышку и подлил себе соуса.

– У вас мальчик? У нас девочка! А вы уже выбрали имя?

– Нет пока.

– А с общим количеством черт для написания имени определились?

– А это действительно на что-то влияет?

– Ой, а мы тут с Таро-тяном недавно ходили в школу для беременных!

– Серьезно? И как вам?

– Ой, там было так неуютно, совсем не по себе. А пренатальную педагогику ты практикуешь? Даешь малышу в утробе послушать классику?

– Я иногда включаю Моцарта или еще кого-нибудь, но я не вполне понимаю, как это работает…

Идзуми, отрешенно наблюдавший за болтовней девушек, все думал о маме. Наверное, с того дня она бесповоротно решила вернуться к заурядному образу жизни. Тогда она поставила в центре своего существования сына и все это время крутилась вокруг него. Но теперь, когда у Юрико стали проявляться симптомы деменции, Идзуми чувствовал себя так, будто мама снова его бросила.

Пока Идзуми копался в своих мыслях, остальные налегали на лапшу. Ее больше не запускали по желобам, а брали из общего блюда. За столом бурчал мотор аппарата для нагаси-сомэн, а в нижней чаше-бассейне одиноко плавала розовая лапша.

Цветочный магазин у станции утопал в насыщенном желтом цвете.

– Ух ты, уже подсолнухи продают! – обрадовалась Каори и взяла три цветка.

Идзуми тут же поправил:

– У нас принято брать только один цветок. – Посвятив жену в семейные традиции, он поставил два подсолнуха обратно в пластиковую вазу.

Юрико предпочитала, чтобы пространство украшала одна веточка: в цветах она ценила отнюдь не количество. «Это же здорово: смотришь на цветок и сразу проникаешься настроением того или иного сезона», – слышал Идзуми от мамы каждый раз, когда они вместе заходили обновить комнатный символ перевоплощения природы. Бывало, что мама с каких-нибудь мероприятий, например со свадьбы знакомых, возвращалась с букетом, но и из него она ставила в вазу только одну веточку.

Идзуми с подсолнухом в одной руке шел вверх по склону улицы. Рядом шагала Каори, ее живот уже сильно выпирал, и она постоянно платочком убирала со лба струи пота.

Идзуми предлагал ей доехать от станции до дома на такси, но Каори настояла на том, чтобы идти пешком: врач сказал, что ей следует больше гулять.

Ночью, после того как Юрико нашли в здании младшей школы, у нее подскочила температура, которая продолжала держаться и на следующей день. Еще появился и ужасный кашель. В итоге Юрико увезли на скорой в больницу, где у нее диагностировали воспаление легких. Один раз ее состояние настолько ухудшилось, что она даже потеряла сознание. Идзуми принял решение сразу взять часть летних отпускных дней. Он практически жил в больнице, ухаживая за мамой. Где-то через неделю после госпитализации Юрико восстановилась, и ей позволили вернуться домой. «Конечно, как тут не идти на поправку, когда рядом такой сын», – сказала при выписке медсестра, приставленная к их палате, и похлопала Идзуми по плечу.

Не без рекомендации врача теперь было решено прибегнуть к услугам не только сиделки, но и пансионата амбулаторного пребывания. С тех пор как Юрико стала проявлять склонность к бродяжничеству, Каори еще больше волновало состояние свекрови, поэтому Идзуми старался упускать некоторые детали в разговорах о мамином здоровье: приближались роды и он не хотел тревожить жену. Но факт госпитализации было не скрыть, и, после того как маму выписали, Каори непрерывно твердила, что хочет встретиться со свекровью, поэтому они решили собраться отпраздновать поправку Юрико.

– Мама, это мы, – предупредил Идзуми, открыв входную дверь.

Юрико показалась из комнаты. Прошла неделя после выписки, но цвет ее лица стал уже более здоровым, а взгляд – живым. Увидев маму в таком состоянии, Идзуми выдохнул с облегчением.

– Ой, дорогие мои приехали! В такую даль, ко мне! Ну же, проходите, располагайтесь скорее, – поторопила Юрико, осмотрев невестку. – Ох, живот-то стал уже совсем большой!

– Да, носить все тяжелее и тяжелее, сил уже не хватает! – посетовала Каори по пути в гостиную и приобняла живот руками.

– Понимаю… Когда я вынашивала Идзуми, тоже чересчур набрала в весе и мучилась от этого. Конечно, газировку пила как не в себя. Какие же мне потом врач нагоняи устраивал!

– А я от шоколада все оторваться не могла…

– О, Мику-тян, неужели и у тебя та же песня?

– Да, причем в последнее время мне удалось немного побороть тягу к шоколаду, хотела уже порадоваться, да не тут-то было: теперь подсела на жареную курицу.

– Ну и ничего страшного! Главное – чтобы тебе нравилось, – радостно подбодрила Юрико. – Ну же, Мику-тян, присаживайся на диванчик.

– Мам…

– М-м, что?

– Не Мику… Каори.

– Ужас, я имена перепутала?

– Да…

– Мама, мы с Идзуми тортик купили: может, за стол?

– Конечно, давайте! Сейчас чай заварю. Или кофе будете? Правда, у меня только растворимый… Ой, цветы-то как завяли! Надо сходить за новыми! – засуетилась Юрико, сняла фартук и начала собираться.

– Мам, не надо, мы уже купили. – Идзуми указал на лежавший на столе цветок.

– Ой, спасибо! Прекрасный подсолнух! А то Никайдо-сан сразу сляжет с простудой.

– Какой простудой?

– А… ой! Опять что-то не то сказала? Мне врач говорил, чтобы я больше двигалась, а я чуть что – сразу валюсь от усталости! – исправилась Юрико и, поднеся ладонь ко рту, от души засмеялась. Ее тело потрясывалось в такт издаваемым звукам.

– Мам, ну все-все, бери себя в руки, – Идзуми натянул на лицо улыбку, но не мог справиться с потом и ознобом.

Каори тоже смеялась, но продолжала поддерживать живот руками.

– Ох-х, неужто у меня с головой уже совсем плохо стало, – внезапно вернулась родная мама, даже лицо ее стало прежним. Она открыла буфет, схватила чашку, что стояла в глубине полки, но, по всей видимости, ей было сложно совладать с руками: послышалось многоголосое бренчание задевающей друг друга посуды.

– Да нет… Нормально все, не переживай.

Не выдержав зрелища маминых мучений с чашкой, Идзуми сам подошел к буфету. Но только он просунул руку, как мама закричала:

– Не надо обращаться со мной как с немощной!

Она схватила двумя руками первую попавшуюся чашку и несколько блюдец. Неуверенно развернулась и пошла к столу, но не смогла удержать пару тарелок, они выскользнули из рук и с дребезгом грохнулись на пол.