Гэнки Кавамура – Сотня цветов. Японская драма о сыне, матери и ускользающей во времени памяти (страница 26)

– А Осава-то что сказал?

– Сказал: «Да ладно тебе, раз все так удачно складывается, то и бог с ним!»

– Ну от него я другого и не ожидал.

– Ему и впрямь все равно, но вот Танабэ-сан чересчур близко к сердцу приняла всю эту ситуацию. В офисе они с начальником так и цапаются. Какие между ними всегда страсти! Какая химия!

Да уж, Нагаи не стеснялся в выражениях, но и не сказать, что Идзуми были противны такие речевые обороты: напротив, ему казалось, что коллега хорошо обращает в слова то, что сам Идзуми озвучить не может.

– Ох, опять они за свое.

– Милые бранятся… Да и пусть бранятся, нас бы только в свои игрища не впутывали.

– Да уж… А ты как? Уже есть идеи для следующего клипа?

Хочешь снова с тем режиссером?

– Ну уж нет, в следующий раз как-нибудь без его превосходительства гениальнейшего режиссера: научены уже. Все соки он из меня выпил… К слову, вы тоже выглядите немного измученно…

«Угадай, кто отчасти тому виной!» – хотел было сострить Идзуми, но его остановило неожиданно серьезное выражение лица коллеги: Нагаи оторвался от телефона, из-под козырька кепки на Идзуми украдкой смотрели глаза с двойным веком.

– У вас… с мамой все хорошо?

На работе знали о болезни матери: Идзуми все рассказал, предвидя, что ему, вероятно, придется внезапно брать отгулы или уходить пораньше. И в тот раз, когда Юрико с воспалением легких положили в больницу, он, откровенно описав ситуацию, с более легким сердцем смог преждевременно взять отпускные дни. Танабэ тогда еще подошла к нему со словами поддержки. В противоположность ей Нагаи все время держался безучастно и никогда в разговоре не затрагивал эту тему. От этого Идзуми было даже легче.

– Ты с чего вдруг… – потерялся Идзуми. Это были явно не те слова, которыми следовало отвечать собеседнику, выражавшему беспокойство о маме. Но Идзуми, сбитый с толку участливостью Нагаи, просто не успел сориентироваться и произнести заученные уже общие фразы.

– Признаться, у меня бабушка тоже… Было так тяжело.

Она в детстве со мной столько нянчилась, так обо мне заботилась! А вскрылось, когда я только-только устроился на работу. Когда я наконец вырвался, чтобы с ней встретиться… Я не думал, что болезнь уже успела так ее изменить.

– Альцгеймер?

– Лобно-височная деменция. Бабушка все противилась помощи сиделки, истерики регулярно устраивала, переедала очень сильно, еще и постоянно выбиралась бродить в одиночку. А у вас же и жена работает – наверное, даже оставить маму не с кем… Не представляю, как вы вообще справляетесь.

– Я раньше не рассказывал, но однажды мама на некоторый период оставила меня, – признался Идзуми жене ночью, лежа в постели, в тот день, когда они ходили навестить Юрико после выписки. – Ее примерно год не было. Я тогда учился классе в седьмом-восьмом, наверное, – продолжал Идзуми делиться тайной, предполагая, что Каори уже спит. По потолку спальни шла прямая тускло-белая полоса: огни ночного города нашли щель между плотными занавесками.

– Я догадывалась, что у вас что-то такое было, – коснулся слуха голос Каори. – Всегда в вашем общении чувствуется что-то… странноватое, что ли.

– Странноватое?

– Ну как бы объяснить… Вот смотришь на вас, и не понять: вы вроде бы и близки, а вроде бы и нет.

– Наверное, ты права… Честно: только сейчас заметил, что и сам не понимаю, насколько мы близки.

Идзуми пребывал в замешательстве от открытия, которое за него сделала Каори, но осознание принесло с собой душевное облегчение. И сейчас Идзуми вновь убедился в своей непроницательности.

– Твою маму тоже, конечно, понять можно. Представить только: помощи ни финансовой, ни даже моральной ждать не от кого, а на руках – ребенок. И нужно как-то с этим справляться: трудиться сутками, еще и воспитанием заниматься. Неудивительно, что человек в какой-то момент не выдерживает такой нагрузки и срывается куда-нибудь. Чего уж там, даже меня периодически посещают страшные мысли о будущем. Как же тогда, должно быть, тяжело человеку, который все это несет на себе.

Пока Каори рассуждала, ее задумчивый взгляд был устремлен в потолок, где притаилась тусклая полоса уличного света. В какой-то момент за окном загремел мотор мотоцикла, линия стало бледно-желтой и исчезла.

– И как вы все-таки теперь? – вернул в настоящее слегка звенящий голос Нагаи.

– Да пока как-то… – выдохнул Идзуми, – я сам тоже не могу постоянно отгулы брать, да и как-никак ребенок скоро появится… – Идзуми сделал паузу и снова поймал ртом соломинку. В стаканчике последние капли кофе растворились в воде подтаявшего льда: на языке осталось неприятное послевкусие.

– А приличный пансионат сейчас найти – целая проблема, по себе знаю. Очереди на размещение там… Мы ждали-ждали, но, только представилась возможность, бабушка как-то внезапно слегла с воспалением легких, и не стало ее. А вы не смотрели еще пансионаты?

– Как раз хотел сказать о пансионате: у нас буквально вчера все утвердилось.

– Серьезно? – изумленно спросил Нагаи и, чтобы перевести дух, сделал пару глотков щедро налитого кофе. – Как вам так удалось все организовать?

– Ну нам, видимо, просто повезло.

Вчера днем на связь вышла хозяйка пансионата, на размещение в котором Юрико стояла в очереди.

– Касай-сан, звоню сообщить вам, что у нас освободилось место, – это известие оказалось для Идзуми крайне неожиданным, и, прежде чем он нашел какие-либо слова, женщина продолжила: – Скажите, пожалуйста, когда примерно вы сможете приехать?

Идзуми с Каори окончательно пришли к выводу, что им все-таки лучше обратиться за помощью в пансионат, после совместного визита к маме. Каори до самого конца не хотела отказываться от идеи забрать Юрико к ним, но когда своими глазами увидела, в какое состояние может прийти свекровь, поняла и приняла точку зрения мужа. В результате на следующих выходных Идзуми отправился знакомиться с условиями специализированных учреждений, которые находились недалеко от дома матери. Но среди них не оказалось такого, которому он был бы готов доверить заботу о Юрико. Идзуми не хотел, чтобы маму постигла участь обитавших здесь пожилых с деменцией, которые весь день только и сидели в инвалидных колясках перед телевизором.

Сомнения и тревоги Идзуми помогла разрешить Никайдо, которая, узнав о его мытарствах, порекомендовала одно хорошее место:

– Это небольшой частный пансионат на берегу моря. Директор этого учреждения и ее дочь – уникальные люди:

они используют нестандартные для подобных организаций принципы взаимодействия с больными, и об их подходе хорошо отзываются. Да и место какое – побережье, красота!

Около двадцати минут на электричке, потом еще десять на такси – и вот он: реконструированный под пансионат традиционный японский дом. Навстречу Идзуми вышла среднего возраста миниатюрная женщина с абсолютно детским лицом, а вместе с ней девушка – полная копия матери, только ростом на голову выше.

– Добрый день! Моя фамилия Мидзуки, я директор пансионата «Нагиса». Мы рады видеть вас у нас, – приветливо представилась женщина с улыбающимся детским личиком и пригласила пройти в дом.

Идзуми пулеметом выложил все обстоятельства: деменция развивается – мама начала покидать дом и бродить в одиночку; у самого – работа в Токио, и там полный завал; у них с женой вот-вот родится ребенок; объездил несколько пансионатов, но ни один из них не вызвал доверия. Мидзуки с дочерью, сидевшие на диване напротив, внимательно слушали и размеренно кивали. Можно предположить, что им приходилось слышать множество подобных историй. Но в их глазах читалось сострадание, они словно молча подбадривали мужчину: «Все хорошо! Не переживайте!» Перед глазами Идзуми время от времени курсировал, опираясь на тросточку, старичок, а между женщинами то присаживалась на диван, то спрыгивала с него бабушка с согнутой спиной. Мидзуки, сохраняя абсолютное спокойствие, вела диалог:

– Касай-сан, скажите, пожалуйста, вы посещаете кофейни или заходите в какие-нибудь заведения пообедать?

– Да… Бывает, – неуверенно тихим голосом ответил Идзуми: он не понимал, почему это интересует Мидзуки.

– А вы смогли бы просидеть там безвылазно семь или восемь часов?

– Нет, так много я бы, конечно, не выдержал.

– Вот, теперь представляете? Даже здоровому человеку сложно долгое время находиться на одном месте.

Из окна было видно, как на лужайке под теплыми лучами солнца нежилась чихуахуа, она сладко зевала. Собачка, как пояснила Мидзуки, жила здесь с прошлого года: она заехала сюда вместе со своим пожилым хозяином.

«Теперь все наши дедушки и бабушки заботятся о ней. Правда, перекармливают: вот она и толстенькая», – восторженно рассказывала женщина.

– Жить в окружении белых бетонных стен; в помещениях, где повсюду постелен одинаковый линолеум; там, где, не учитывая чью-либо волю, просто усаживают всех пялиться в крошечный телевизор; где пищу подают в одноразовой посуде, – разве это не ужасно?

– Ужасно.

– Если бы вам наказали жить в таких условиях, сколько дней вы бы продержались?

– Даже не знаю…

– Конечно, каждое учреждение функционирует, руководствуясь собственными принципами. И у всякого пансионата – не будем отрицать – своя стоимость услуг и эффективность. Но помести, например, меня в подобное место, я не смогла бы пробыть там и полдня. Наверняка захотелось бы оттуда просто сбежать. Если даже навещающие родственники думают лишь о том, чтобы побыстрее уже вернуться домой, то с чего бы такое место жительства пришлось по душе страдающим деменцией людям? Поэтому они и пытаются выбраться из заключения. Чтобы предотвратить побег подопечных, устанавливают целую систему дверей. А ведь от этого только сильнее хочется убежать. От такой жизни некоторые даже начинают грубить и буянить. На мой взгляд, это вполне закономерный результат.