Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 44)
Спускаемся вниз, не проронив ни слова, Уля уже стоит у дверей парадного с лопатой в руке (вот зачем ей понадобился Николай Федорович), бросает непререкаемо-отчужденно: «Серж! Ты остаешься встречать гостей. Мы с мамой идем в Михайловский, я знаю там место… Там и похороним». Обе уходят, мама успевает бросить мне чуть ироничный взгляд: «Бог с ней…»
Одеваюсь и «крадче» (словечко нашей школьной уборщицы) устремляюсь следом. Они идут торопливо, молча и вдруг сворачивают во двор направо. Я знаю этот путь, Уля мне показывала. Этой кривой дорожкой убегали от филеров Охранного «рэвольцьионэры» (когда Ульяна произносит это слово — у нее каменеет лицо и исчезают глаза). Я не отстаю, иду шагах в десяти позади, но они, верно, думают о своем и меня не замечают.
Набережная, на другой стороне, за прозрачным парапетом — храм Воскресения Христова, Спас на Крови. Сейчас мама и Уля обогнут его и окажутся в Михайловском саду. Выкопают ямку, и Фекла закончит свой земной путь…
Но они останавливаются, и я слышу:
— У Него открыты глаза. Ты, наверное, не обращала внимания…
— И что? — Мама не любит разговоры о религии и начинает сердиться, я это чувствую. «У Него»… Это Уля о Распятом, о Христе. Хм… Я тоже никогда не обращал внимания.
— Там, где теперь крест, — там взорвалась бомба под ногами Александра II… А где стоим мы с тобою… Здесь стояла Софья Перовская. Ее повесили.
— Ульяна… — Мама начинает говорить скрипучим, как несмазанное колесо, голосом. — И что, что?!
— Ничего. Совершился Промысел. Разве не понятно?
— Рыбный, что ли? — усмехается мама. Ее усмешка — скорее, ухмылка, и мне это неприятно. Мне мерзко это, и я ничего, ничего не могу с собою поделать…
— Божий, Нина. Идем.
— Тебя посадят. Рано или поздно. Остерегись! Я желаю тебе добра!
— И я — тебе. Оттого и говорю. Об этом. Ах, Нина, Нина… Никогда не поздно понять. И, поняв, стать другим.
— Ты… Ты сумасшедшая, вот и все! Что будет с Сергеем…
— Он искупит твои грехи. И грехи отца.
Они уходят. А мои бедные ноги приросли к плитам тротуара. Я не могу ими пошевелить… На душе скребут кошки (что за идиотская ассоциация?). И вдруг понимаю: не будет дня рождения. Нечто тяжелое и непоправимое стучится в нашу дверь. Возвращаюсь домой, из черной тарелки радио льются военные марши и песни времен Гражданской войны. Чеканный голос сообщает о нападении Финляндии. «На кого они замахнулись?!» — с трагическим пафосом произносит диктор, и я понимаю: война… И еще понимаю: новая командировка отца. Она связана с этим сообщением по радио, связана, вот и все! Кто бы не говорил…
Откуда такая уверенность, такой мрак? Не знаю… В дверях раздается омерзительно лающий звонок (отец давно собирался его заменить, но возражала Циля Моисеевна, звонок ей нравился). Открываю, в сумраке лестничной площадки (домоуправ экономит, лампочки самые ничтожные) несколько человек в штатском, один в форме.
— Вы Сергей Дерябин?
— Да, это я… — отвечаю с недоумением (а кошки уже не скребут — дерут по живому, и льется кровь), — а в чем дело, товарищ?
Он шагает в свет, и я узнаю начальника отдела, в котором служит отец. Капитан госбезопасности Чуцкаев. Он в штатском, в этом отделе чекисты не носят форму.
— Нина Степановна дома?
И я чувствую, как леденеет язык, как дубеет кожа лица и начинают прыгать губы. Я уже все понял. Они еще не сказали ни слова, а я догадался…
— Отец? — мне кажется, что я произношу это слово, но на самом деле я только мычу.
Чуцкаев молча кивает.
— И… Никакой надежды? — Господи, Господи, ну за что, за что…
Штатский слегка раздраженно подталкивает меня в прихожую:
— Мальчик, об этом не говорят на лестнице.
— Я вам не «мальчик», — бросаю отчужденно, он ежится, пожимает плечами.
— Ну, хорошо, хорошо, молодой человек!
Входим, появляется Циля Моисеевна, упирает руку в бок.
— Вы кто? Вы с работы? — У нее ужасающий местечковый акцент, мне почему-то становится стыдно. Чуцкаев с недоумением вглядывается в ее возбужденное лицо.
— Ихняя Фрекла, это кошачья дрянь, постоянно гадит в суп моего мужа! У него больные почки! Если вы не примете…
— Циля, Фекла сегодня умерла, — говорю равнодушно. — Ее понесли хоронить… Феклу, а не «Фреклу», чтобы вы себе знали.
У Чуцкаева на лице кинематограф чувств и мыслей — отнюдь не в мою пользу.
— Кота! — восклицает возмущенно… — Хоронить… кота? А где Степанида Ни… То есть — Нина Степановна? — Они вваливаются в нашу комнату и рассаживаются на стульях, на диване, снимая, впрочем, свои ушанки.
— Вот что, друг мой… — начинает штатский. — Мы пришли сообщить, что капитан госбезопасности Алексей Иванович Дерябин погиб при выполнении… косит глазом на остальных, второй штатский, круглолицый, краснощекий, кивает: «Скажи, как есть. Они ведь свои, чего там…» И первый продолжает мятым голосом: — При… Он, значит, выполнял и выполнил, ты не сомневайся ни на минуту! Ответственное задание Советского правительства. Вот так…
— У нас есть другое? Ну — правительство? — Меня несет, они мне все не нравятся, горе от потери отца я еще не сознал. — Что вы напираете о том, что оно советское?
— Мы не напираем… — вкрадчиво произносит румяный. — Это такая формула. Официальная. И второе: тебя не научили? Нельзя говорить: «напираете о том». Уж сказал бы: «на то». Понял?
Бешенство захлестывает меня. Чего они приперлись? Что им нужно? Хорошо, что нет матери. И я кричу:
— Задание?! Задание, говорите вы? Я догадался! Я не дурак! Отец уехал на Белоостров, на границу! Он там погиб, там?
Они долго молчат, переглядываются, наконец Чуцкаев тихо говорит:
— Хорошо. Но об этом ты не должен говорить никому, ты понял? Сейчас в память об Алексее мы доверили тебе, будущему чекисту, государственную тайну. И ты не вздумай наше доверие не оправдать! Это преступление, я не шучу!
Я понимаю, что он не шутит, что моя догадка, возникшая из ниоткуда, есть первый, очень серьезный удар, и не только по психике, тем более что уже через час я узнаю все, до конца, и этот осколок жутковатой политики будет кровить во мне всю оставшуюся жизнь…
Возвратились мама и Ульяна, услышав страшную весть, завыли в голос, я и предположить такого не мог. Мама? Как некая сказочная бабка? Видимо, я еще не понимал, что отец не вернется. Формальные слова не обретали смысла, не становились им.
— Вам и мальчику до совершеннолетия будет назначена пенсия.
Они торжественно уходят, Уля подает маме рюмку с валерианкой и таблетку.
— Идем ко мне, Нина, и пойми: не ты первая, не ты и последняя…
— Да какое мне дело до всех! — кричит мать дурным голосом, — какое мне дело! Нет Алексея, его нет, а не кого-то, ты понимаешь?
Они разговаривают в нянечкиной комнате, из-за дверей долетают их возбужденные голоса.
— Уля, ты ведь ненавидишь Советы, признайся! — Это мама.
— Ненавижу? — Какой спокойный голос у няньки, как медленно произносит она слова. — Оставьте, Нина Степановна. Советы уничтожили моих близких, мою прежнюю жизнь, мою Россию, наконец. Вы ведь все знаете, я ничего не скрыла.
— Не скрыла, — эхом отзывается мать. — Не скрою и я. Я не могла воспрепятствовать Алеше, не могла…
— Но вы… догадывались — зачем он идет?
— Да. Господи… Мне надо было… Нам надо было убежать. Уехать на край света. Надо было все объяснить Алексею! Все, что я поняла. Пусть только что, пусть недавно. Но я поняла… О себе надо думать!
— Глупости… — грустно говорит Уля. — Они бы нашли. Они всех находят. Знаешь, Нина, потеря велика. Но чего бы ни хотели… эти, и сам Алексей история идет туда, куда и должна. События можно ускорить, но изменить, кардинально, — нельзя! Вот, началась война с финнами, Аня Танеева там, у них, мне так жаль ее, что теперь будет, что…
И вдруг я понимаю отчетливо-отчетливо (не из мальчишеского духа противоречия — прозрачно-ясно): отец причастен к началу этой войны. Она началась потому, что он, отец, выполнил «особое задание правительства». И это значит…
— По радио сказали, что белофинны убили пятерых наших пограничников, Уля хмыкает. — Ваших, конечно. Это серьезный повод для войны, Нина. Но есть и причина: слишком близка к Петербургу граница — с точки зрения Советов. Легко убежать тем, кто обязан сгнить. По-моему — понятно…
Я прижимаюсь к узенькой-узенькой щелочке в дверях (эти двери никогда не закрываются плотно, но мама всегда говорит, что из-за этого недостатка ей легче прислушиваться к моему дыханию), я вижу растерянное, заплаканное лицо, расширившиеся, наполненные вселенским ужасом глаза. И, роняя слово за словом, будто с трудом выплевывая вишневые косточки от варенья, она произносит: «Уж… не думаешь ли… ты… что пограничники… погибли… убиты… из-за…» Она не договаривает, но Ульяна, видимо, понимает смысл. И кивает. Этот беспощадный, страшный смысл понимаю и я. Молча ухожу из нашей прихожей в свою комнату. Окно. Хорошо бы его открыть, на зиму наплевать, встать на подоконник и — головой вниз. Сын не должен знать об отце то, что теперь знаю я…
Приходят гости, у всех отсутствующие лица, никакого веселья, все уже знают: началась война, погиб отец. Приятельница матери, Марья Ивановна Фролова, жена бригадного комиссара, рыдает на плече Ульяны: «Петра вызывали сегодня утром, он уехал. На фронт…»
И, как всегда, они поют протяжные, выворачивающие душу песни, когда же Марья Ивановна затягивает (после длинной рюмки) густым мужским басом «По долинам и по взгорьям», мы с Улей переглядываемся и тихо выходим.