Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 16)
— А вы? — выдавил улыбку. Жердяк хренов. Петрушка чертова…
— А ну-ка… — Войков подхватил под талию, облапил, поволок, раскачиваясь, словно маятник каких-то немыслимых часов, и вдруг ощутил Ильюхин, что… получается. Вихляющий, ломкий, спотыкающийся танец самым необыкновенным образом укладывался в гимн революционной Франции.
— Вот, — назидательно поднял палец, отпуская Ильюхина. — Из чего мы делаем вывод о том, что все полы… пола?.. полы имеют реальную возможность к сожительству! Но вас, товарищ, я не совращаю, нет. Слишком ответственна ваша задача… А вот и ваша фифочка, какова?
От стены отделилось некое существо в красном платке и пестрой ситцевой кофточке, огненно-рыжие взлохмаченные волосы жестко закостенели в изначально приданной им форме, губы ярче флага, брови цвета сажи — она была образцовой девкой революции, только с панели.
— Чего тебе? — ощерился. — У товарища Пуйкова живот пучит?
— Иди за мной, идиот с «Авроры»…
Вихляя довольно пухлым задом, начала подниматься по лестнице вверх, вверх — знакомый путь…
— К диванчику, что ли? — осклабился Ильюхин. — Я свой… не на помойке нашел, чтоб ты себе имела.
— Во-о, дурак… — Она покачала головой. — Если ты не разыгрываешь спектакль — то я не понимаю, что в тебе нашли… наши люди…
— Ваши? — обомлел и даже отступил в угол знакомой ниши.
— Наши-ваши, садись, глупец безмозглый…
— Не дерзи, а то…
— Медицина, олух! — Ухватила за причиндалы, да так крепко, что взвыл, отпустила, поморщилась. — Я права. Есть за что подержаться. А это, согласно Гиппократу, означает: здесь — много, — показала, — там — пусто, — постучала Ильюхину по голове. — Но это только преамбула…
— Пре… Чего?
— Вступление, умник. Я от Феликса.
— Ну?
— Он просил передать, что…
— Ну? — сделал нарочито глупое лицо. Рожу. Она взбеленилась:
— Не играй, артист… Третья стража.
— Ну?
— Что «ну»?
— Это вы от ВЦИКа, товарка.
— Пароль общий для всей операции.
— Я пошел…
Схватила за руку, вывернула, стало так больно, что вполне всамделишно застонал.
— Феликс и это предусмотрел. Так вот: он велел сказать тебе, недоверчивому, напомнить велел… Ты взял со стола, из пачки листов, один. И подал Феликсу. На этом листочке Феликс нарисовал схему ВЧК.
Вот это да… И крыть нечем.
— Какое задание? И зачем этот маскарад?
— Слушай сюда! Войков — он как многие. Ни туда, ни сюда. Жуир, прожигатель жизни. Здесь Юровский ничего искать не станет. А задание… Вот, послушай. Есть мнение найти похожих на Романовых, на всю семью — он, она, четыре сестры, мальчик. Людей одурманить. Расстрелять и закопать. Настоящих — вывести из дома и вывезти из города. Если надо — до поры спрятать.
— Поговорим… — План показался диким, несбыточным. — Ты лучше скажи, под каким соусом ты заявилась в этот дом?
— Да просто все… Неделю назад представилась купеческой дочкой Варфоломеевой, из Златоуста. Подарила «на революцию» его жене золотой сервиз — вилки, ложки, ножи и прочее на двадцать четыре персоны. Сказала, что «следю» за тобой давно, желаю в объятья. Она и устроила.
— Это все… ради нашей… встречи?
— Любимый, хочу! Прямо сейчас! — завопила дурным голосом и, повалив Ильюхина на диван, начала покрывать его лицо безумными поцелуями.
— Какая страсть, какая страсть… — проворковал Войков с предпоследней ступеньки. — Зной, восторг и маргазм, или как там?
— Спасибо тебе, тариванищ! — проорал Ильюхин. — Не забуду по… гроб и мать родную — тоже!
— Продолжайте, товарищи! — Войков ушел, видимо ничего не заподозрив.
Она поднялась, отдуваясь.
— А ты на баб падкий… — сказала равнодушно. — Чувствуется и ощущается. У вас все мгновенно затвердело, ситуайен Ильюхин. Завтра утром я ожидаю тебя у театра. Оберегайся. Ты должен прийти без хвоста.
Переспрашивать не стал, догадался: «хвост» — люди Юровского.
Ах, как не хотелось вставать… Разводить полудохлый примус, кипятить чай, доедать вчерашнюю горбушку с затвердевшей рыбиной неизвестного происхождения. «Вот, — думал, — нехорошо вышло. Пробил голову хозяйке и некому теперь разогреть, подать, убрать и купить. Что мы, мущины, без женщин? Пусто дело, как ни крути. И срамной вопрос… Удобно было. Неудобно стало. А удобство — оно превыше всего!» Но поднялся, умылся, взглянул на часы — до театра топать минут пятнадцать, так что пора. Отправился не евши, не пивши, в самом дурном расположении духа. Где теперь заправиться? Негде. И пропади все пропадом…
Пришел вовремя, она уже ждала. Узнал по стреляющим глазам, пронзительным и бездонным. А вот одежда была совсем иная. Перед ним стояла не то учительница из реального, не то курсистка. Препятственная дамочка, жаль, что призыв Войкова отведать сладенького был только выдумкой…
— Ступай за мной… — Открыла дверь служебного входа, начала подниматься по лестнице. Послушно двигался следом, понял: лишние разговоры ее раздражают. Наконец вошли в какую-то залу. Здесь у огромного, во всю стену, зеркала дергали ногами девицы в коротеньких юбочках, Ильюхину они показались совсем голыми.
— Сейчас… — осторожно приоткрыла двери, заглянула и поманила пальцем: — Смотри…
На длинном диване сидели: купец в старинной одежде, его жена в сарафане, четверо дочерей в старинных платьях и сыночек лет четырнадцати в солдатской одежде. Все они позировали художнику. Тот суетился у мольберта видимо, рисовал семейный портрет.
— Есть картина художника Рябушкина: «Семья купца». Не видел? — Ильюхин не успел даже рта раскрыть, как она уже оглядывала его с головы до ног сквозь прищуренный глаз и гадко улыбалась. — Хотя что это я? Ты вообще хоть одну картину в жизни видел?
Ильюхин рассвирепел: шалава, дешевка чертова.
— В одна тысяча пятнадцатом был я в Петрограде, в увольнительной. Оказался на набережной, у Зимнего. Дай, думаю, зайду…
— Ты мне макароны не развешивай… И встретил тебя сам государь и повел, повел, а ты…
— Не государь. Не знаю кто. Но пустили. Всех в этот день пускали. И я смотрел и смотрел… — Вгляделся в лицо «шалавы». — А я еще вчера заподозрил, что ты на одно лицо с этой… как ее? Дева Мария, только у итальянцев?
— Мадонна? — спросила, каменея.
— Вот! Мадонна Литта! На одно лицо. Только у тебя обиход поганый и похабный. Вчера. Сегодня уже получше…
— Одарил, матросик. Ладно. Вглядись…
Он почувствовал, что пол уходит из-под ног. Купец и царь — на одно лицо. Приодеть — так и вовсе. Жена… Помоложе царевой, конечно, но ведь всякие там пудры, то-се… Девочки… Не слишком, но сходство есть. А вот байстрюк… Он самый-самый…
— Есть контакт. И что?
— Мне подсказал Федя. Ну — Лукоянов. Он тут всех знает…
— Значит, он понял — для чего это все нужно?
— Он наш человек. Понял-не понял… Он в обморок от ужаса упал. Невинные люди, все же… Но, матрос, — ре-во-лю-ция! Раз. Спасение миллионов — два. Сам Ленин посоветовал: пусть-де погибнут еще тысячи, но страна будет спасена! Так-то вот… Да и потом: тебе, что ли, стрелять? На это другие есть…
Спросил: придумали или — как? Ответила: придумали. Понял: пока ничего не скажет. И правильно, наверное. Чтобы голова не болела… Но рассуждения о безвинных, столь необходимых большевизму жертвах — не убедили. И раньше сомневался. А теперь и вовсе взяло за душу. Как? Жил человек, был, страдал, существовал как мог — и нате вам. Пожалуйте бриться. Справедливо это? Никак! Но с другой стороны — кто был ничем и так далее? На всех все равно не хватит. Но ведь Ленин и другие всегда говорили о чуждых рабочему классу помещиках, капиталистах и богатеях. А эти — кто? Жаль, не спросил… Наверняка невелики шишки, раз согласились за сиротские совзнаки позировать этому маляру…
Здесь он задал себе прямой вопрос: а готов ли ты и впредь стрелять, стрелять, стрелять? А может, это в тебе червоточина или попросту червь от буржуазов завелся? Эдакий глист в душе, который, подобно искушающему дьяволу, шепчет, шепчет… Ленин ведь щастия хочет. Миллионам. Может, и в самом деле смерть этих — пусть несчастных, да-да, к чему лукавить, — есть славная жертва на алтарь всеобщей и отдельной радости?
А на душе было мутно и тяжко, тревожно было, и тревога эта все нарастала и нарастала.
Юровский ходил по кабинету-номеру, засунув по-ленински большие пальцы под мышки.
— Я чего тебе вызвал, Ильюхин… Сейчас ты войдешь в соседний чулан, вон его дверь. И будешь сквозь щель слушать мой и товарища Федора Лукоянова разговор с доктором Деревенко. Ты спросишь меня: а кто это такой? И я тебе отвечу: врач семьи Романовых еще с петроградских времен. А зачем он нам понадобился? Вот, слушай, впитывай, тебе пригодится…
Ушел в чулан, через мгновение в кабинете появился высокий, полный человек в цивильном, борода у него была рыжая, клинышком, усы тоже рыжие, роста он был высокого и носил пенсне. Следом вошел Лукоянов. Несколько мгновений Юровский молча, с весьма значительным видом вглядывался в лицо посетителя, потом сказал:
— Не угодно ли вам сесть?
Деревенко послушно и даже излишне торопливо подвинул стул и, поелозив задом, обосновался на краешке.