Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 15)

— Понимаете… Ласточки эти… Это — увиденное. Из жизни. А солнце Завета… Это из самого сердца, разве не так?

Они снова переглянулись, Ильюхин понял… что его слова прозучали неожиданно, возникла даже некоторая растерянность. И вдруг Мария ободряюще улыбнулась…

— Извините… — Ильюхин попятился и взялся за ручку двери. — Если вам что понадобится — вы без стеснения… Обращайтесь, значит. Я здесь часто бываю. Препятствий не будет.

— А… комендант? — удивилась Татьяна. — Он строг до невозможности.

— Это ничего… — сказал с усмешечкой. — Комендант ничего не заметит.

— И письмо можно отправить? — спросила Ольга.

— Нет, к сожалению… На почте изымут. Но если придумаете адрес и прочее, то можно. Ваш адресат интересен, если письмо отправляете вы. А если не вы… — улыбнулся. — Революция не разорится и не падет.

А про себя подумал: от этого — нет. Она падет от другого. Она просто сожрет себя. Без остаточка…

Восстание чехословацкого корпуса стало реальностью, один за другим уходили под власть полубелых социалистов красные доселе города и деревни. В Сибири формировались повстанческие отряды, возникала новая армия — на руинах старой. В середине июня Юровский получил шифровку из Москвы и вызвал Ильюхина. Сказал, наливаясь синюшно:

— Тебя касается в первую очередь…

Подпись Ленина. Слова страшные: «Возникает впечатление, что вы так ничего и не поняли. Дело не в кучке отбросов, ранее именовавшихся «династией». Дело в возможном прицеле врагов и недругов советской власти. На политическом поле России много всего. Но Романовы олицетворяют трехсотлетнее благоденствие российских подданных — мы можем не играть словами и понятиями, это так. И это самые широкие слои населения уже начинают понимать. Что это означает? Пусть сегодня Николай никому не нужен. А завтра? Мы можем поручиться, что завтра он не станет знаменем контрреволюции и все отребье — от юга России до ее севера не хлынет под эти подмоченные, но — знамена? Посему предписываю вам незамедлительно изыскать способ и метод ликвидации Романовых, а также всех причастных. Революции не надобны свидетели! Главное: центральная власть должна остаться абсолютно непричастной».

Поднял глаза.

— А вы ожидали поздравлений с успехом?

— Не дерзи. И так тошно. Твои предложения?

— Переписка… Смешно. Если сработает — вперед!

— А нет?

— Есть одна идейка… Реквизируйте и просмотрите их драгоценности. Там должны быть особо ценные, понимаете? Мы обвиним их в краже из государственных хранилищ, этого достаточно для пули в лоб всем.

— Но это их личные, личные, ты что, не понял?

Нахмурился.

— Ни у кого из нас нет ничего личного. У них — тем более. А Владимиру Ильичу что ответите? Ну, и то-то…

Юровский сжал голову ладонями.

— А фотографии передать во все газеты всего мира?.. Мы еще послужим под твоим началом, Ильюхин… И откуда это в тебе…

— От нашей партии, товарищ…

Юровский ошеломленно вскинул голову, всмотрелся. Это было похоже на издевку. Но — нет… Глаза сияют неземным пламенем, губы сжаты, ноздри дышат, как паровоз. Н-да… — поднес спичку, шифровка вспыхнула и рассыпалась в прах.

Кудляков расхохотался, но как-то странно:

— Он… поверил?

— А то…

Помолчал. Вздохнул.

— Но ты понимаешь, что предложил беспроигрышный вариант?

— Не дрейфь, подруга… Мы их до этого варианта семь раз спасем.

— Ну… Твоими молитвами. А знаешь, Ильюхин? Тебе бы лет десять-двенадцать тому к нам, в Охранное — тебе бы цены не было. Кто знает… Может, ты бы один придумал такое, что и Ленин, и Троцкий, и эсеры эти… Все бы передохли, как мухи, а?

— А чего же не позвали?

Кудляков только руками развел.

Войков сделался совсем тощим и стал похож на жердь с нелепо напяленным на нее костюмом. Встретились случайно. Ильюхин приходил в Кафедральный собор — на встречу с Баскаковым и Острожским. Во время службы проще было передать задание и деньги от «Кудлякова». Священник размахивал кадилом, с детства знакомые слова все равно воспринимались панихидой по покойнику. Не любил Ильюхин православные храмы. Чудилось ему что-то ненастоящее, неискреннее во всем обиходе, в людях, в словах. Однажды признался матери, та начала мелко креститься, прижала голову сына к груди: «Что ты, что ты, Сереженька, это великий грех, великий!» — «А как батюшка по ночам к Нюрке шастает?» Нюрка была легкая женщина через дом. «Ну… — растерялась мать. Это в нем человеческое, дурное взыгрывает. А когда он служит — он с Господом говорит. И мы вместе с ним». — «А как же евонная попадья, Евдокия, матушка? Она, поди, рада несказанно!» Дала затрещину, расплакалась: «Ты в кого такой растешь? В Антихриста? Им и станешь, если не уймешься!» Давно это было… Уж и бедной мамы поди нет на свете, и отец затерялся на просторах Сибири — как уехал на заработки, так и пропал.

Вслушивался, напрягался, батюшка уже заканчивал: «Осанна в вышних, на земли мир, в человецех благоволение…» Вышел из храма первым, забыв повернуться к иконе и перекрестить лоб, наказание последовало мгновенно. Расхристанная женщина в рваном платке сильно пихнула в спину и прошипела: «Прихвостень жидовский!» Н-да, где найдешь, где потеряешь… Добр верующий человек и любит врагов своих по заповедям.

Да ведь не все враги? Ну — Войков, Голощекин, тот же Юровский? Эти да! А другие? Их тысячи, и они маются, как и все остальные. Почему же они враги?

Но исстари привык видеть в каждом черноволосом с выпуклыми глазами чужака, способного предать, отнять, пересечь дорогу в самый острый момент. Так уж сложилось. А что делать?

С этими мыслями вышел к Гостиному двору (решил дать «кругаля», чтобы осмотреться и избавиться от «наружки», если что). Здесь и увидел Войкова. Тот наблюдал, как на потрепанный «фиат» грузят какие-то коробки, ящики и свертки.

— А-а, та-ащ Ильчухин, собственной персоной! Давно не виделись, Силантий Викентьевич?

— Я — Сергей Иванович, — уронил хмуро. Эта дурацкая манера не то шутить, не то общаться привела в ярость еще в прошлый раз.

— Да Адонаи с ним совсем, тащ мой дорогой. Я вот к чему: сегодня ввучеру моя дает отходную…

— Помирает, что ли? — решил пошутить и Ильюхин.

— Не умеете, не получается у вас! — почему-то обрадовался Войков. Учитесь у меня, таращищщ Кучухин. Посидим, потанцуем, там есть одна… М-м-м… — поцеловал сжатые кончики пальцев. — Умрете из-под нее, на ней и сбоку, ручаюсь. Она вас приметила и вся из себя. Страдает, значит. В восемь вечера. Ждем.

Подумал: а что? Уклоняться от такого — слабость проявлять. Их замыслы открываются незаметно и в самых разных местах и обстоятельствах. Пойду.

Не заметил, как о недавно еще самых родных и близких вдруг стал говорить «они», «их», «у них». Отделил себя.

— Ладно. А… Адонаи… Это что?

— Это кто, товарищ. Так евреи называют своего бога. А что?

— Любопытно.

— Вы еще от своего Христа не избавились, а уже заинтересовались Адонаи. Вы склонны к мистицизму, товарищ. В чем урок? А в том, что все эти иеговы, адонаи, махметы и аллахи, а также и христы-кресты — чушь собачья! Запомните и не подавайтесь! Товар Ульянов все это пре-зи-ра-ет! И мы должны.

Рассказал Кудлякову. Тот поморщился:

— У нас в Охране евреев полагали источником всех бед. Не знаю… Я не склонен так думать. К примеру: самые лучшие, самые талантливые наши агенты были евреи. С одной стороны, большинство этого народа сеяло революцию и участвовало в ней. И участвует. Страшно участвует, сам знаешь. С другой… Был, скажем, один такой, член союза офицеров этой национальности. При Временном правительстве многие евреи стали офицерами. Так вот: большевики его арестовали, посадили в Таганскую тюрьму, а он захватил автомобиль во дворе тюрьмы, расстрелял охрану и бежал. Так-то вот… Помнишь, Христос сказал: «По делам их узнаете их…»

Вечером Ильюхин погладил брюки и форменку, почистил ботинки и отправился на бал.

Нынче манер был другой, заметил сразу. Супруга стояла у входа, величественно подняв красиво посаженную голову, в руке у нее была винтовка со штыком, приходящие отдавали честь и насаживали на штык мятые николаевские купюры.

— Проходите, товарищ… Проходите… А почему вы рвете о штык советскую ассигнацию?

— У меня нет другой… — затрепетал совслуж, наверное — из Совета, но «часовая» была неумолима.

— Это акция по дестабилизации советской денежной системы! Взять его!

И то ли взаправду, серьезно, то ли в шутку, в поддержку театрального действа, два чекиста в кожанках уволокли бедолагу в дом напротив.

Подошел, поздоровался, пожал плечами.

— У меня денег вообще нет. Никаких.

Она отдала честь:

— Вас приказано безденежно. Проходите, товарищ Папухин.

«И черт бы вас всех взял…» — миновал тамбур, и сразу же наткнулся на хозяина. Тот расцвел, как роза.

— Трищ Почепухин! Аллюр полкреста! Атас, Атос и всяко-разно! Я счастлив. У нас вечер революционного сопровождения! Прошу!

Оркестр играл «Марсельезу», несколько пар пытались танцевать, но не получалось, немыслимый ритм сбивал с толку.

— А вы, вы сможете? — Войков заморгал.