Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 14)
До указанного дома оставалось шагов сто, когда увидел, как из дверей выскользнула статная женщина в темном пальто и удалилась быстрым, но каким-то очень странным, мелким, что ли, шагом. Еще через мгновение появился Кудляков. Был он в рясе, с наперсным крестом, клобук держал в руке и, оглядевшись, уверенно надел.
— А ты артист… — ехидно заметил Ильюхин, хлопая «попа» по плечу.
— Ты? — не удивился Кудляков. — Что за нужда?
И тут словно молния ударила: баба эта… Мелкий шаг… Даже ж…й не вертела, как все они вертят.
— Игуменья? Из Спасо-Ефимьевского?
Торжество переполняло. Вот удача… И вообще: ай да я!
— Она… — Кудляков внимательно посмотрел. — А-а… Патроны, да? И что ты подумал?
Ильюхин растерялся.
— Как… что? Ты в уме? А что я должен был подумать? Что ты, в лучших жандармских традициях, говоришь одно, а делаешь — другое.
— В жандармских… — повторил усмешливо. — Держись за землю. Ты прав.
Ильюхину показалось, что теряет дар речи, а земля под ногами исполняет чечетку — палубное «Яблочко».
— Ты… ох…л? — глотал воздух и казалось, что не идет он в легкие.
— Сопляк… — с едва заметной улыбкой произнес Кудляков. — Тебе и вам всем еще только предстоит научиться азам нашего искусства. Ты знаешь, что такое «операция прикрытия»?
— А чего, чего прикрывать-то?! — злился Ильюхин. — Срам, что ли? Так мы не в бане! Ты телись, парень, а то ведь я нетерпеливый…
— Да просто все… — устало вздохнул. — Юровскому и им всем надобно и царя, и его семью, и его людей скомпрометировать, понял?
— Ском… чего? Осрамить? — вот ведь — дворяне! Экое слово неслыханное…
— Как бы… — улыбнулся Кудляков. — Если Юровский на что-нибудь «выйдет» — наткнется и на игуменью. А она работает «втемную». То есть искренне. И Юровский утрет нос…
— Так это ты подсказал Боткину, где граната?
— Неважно — кто. Важен результат.
— А… а жандармы?
— Я, милый, и есть жандарм. Ротмистр Отдельного корпуса, служащий Особого отдела Департамента полиции. Ты тут как-то по поводу интересов рассуждал…
И это знает, гад… А ведь это все было во сне. В мыслях. Вот ведь дельфин…
— Так вот: наши интересы в этой истории совпадают полностью. И хотя ты лично — чекист, а я — офицер Департамента…
— Нет больше твоего «департамента»! — завопил яростно. — Нет!
Кивнул согласно. Нет. Улыбнулся.
— А это важно? Ну? Будем трудиться? Или… сдашь меня?
Как же… Тебя «сдашь»… А то ты позволишь… Вон — рука в кармане, напряглась, там, поди, такой же браунинг, как и у Якова.
Кудляков (или как его там звали на самом деле) отрицательно покачал головой.
— Карман — обман, а револьвер — вот он… — И медленно-медленно почесал шею под затылком, а потом молниеносно выдернул из-за воротника маленький, черненький. Вороненое дуло уставилось Ильюхину прямо в глаз.
Понял: стрелять не станет. Глаза выдали. Когда до выстрела полсекунды — глаза другие. Мертвеют они на мгновение…
— Понял, я все понял! — покачал головой. — Смотрю на тебя и лишний раз удивляюсь: вы ведь такая сила… А мы вас — тю-тю?
— Против лома — другой лом. У нас были знания, умение, числа только не было.
— А Суворов сказал — не числом, а умением?
— Это на войне. У бунта толпы, жестокого и беспощадного, иные законы, товарищ Ильюхин… Работай с государем, с семьей. Не теряй времени.
— А… может, ты — порекомендуешь меня? — И, уловив в глазах холодный блеск, замахал руками: — Корабельная шутка, товарищ Кудляков. Ладно, последний вопрос: как на вашем языке птичьем называется все, что Юровский учиняет с… царем?
Кивнул, улыбнулся.
— Любознательность уместная… Так вот: офицеры и письма от их «организации» — это легенда, вымысел. Организация легендирована. Ведь на самом деле ее нет. Но Романовы должны поверить, и ты их предупредил. Государя, так? Ну, вот… Ты его, значит, инспирировал оной мыслью, идеей, задачей. По-русски — внушил.
— А… Как называется — ну, мое знакомство, что ли? С… государем?
— Называется «внедрение секретного агента». Точнее, в твоем случае, Юровский тебя «подставил» семье. Впрочем, это одно и то же. Потому что «подстава» — это один из методов «внедрения»; все понял, товарищ? Тогда запомни: у меня документы Кудлякова. Но я не Кудляков.
Брызнула первая, такая долгожданная зелень. Вспомнился дом на Гальянке, и Лысая гора вдалеке, и тополь у ворот — он с каждым годом набирал и набирал… Когда в двенадцатом призвали на флот, тополь поднялся так высоко, что приходилось задирать голову, чтобы увидеть верхушку. Шесть лет прошло, от родных ни слуху ни духу. А ведь осталась мать, сестра… Наверное, живы. Съездить бы, всего ничего — сто восемьдесят верст, да ведь не отпустит товарищ Юровский. А лайка Ярила, наверное, уже того… Когда уезжал, ему, бедолаге, было тринадцать. Для пса это предел…
С Вознесенской колокольни доносился унылый звон. Вот ведь церковь наша, умереть не встать! Ни одной веселой ноты. От рождения до смерти сплошные похороны. Ну ладно — Спаситель умер за нас. Для чего? Чтобы мы жили, и жили с избытком — сам читал в Евангелии. Улыбались, смеялись, ели-пили и рожали детей. А как в храм войдешь — повеситься, и только. Такое уныние, право…
С этими нелепыми мыслями подошел к забору. Уже хотел было позвонить, как вдруг калитка распахнулась, и выскочил бледный Юровский:
— Ты? Десять минут назад Николашка высунулся в форточку, и внешний часовой засветил ему из винтовки. Идиоты, мгла кромешная в мозгах!
— Мы же… хотим их… кокнуть? — изумился. — В чем же ваша печаль?
— Ладно, умник… — ощерился Юровский. — А то не понимаешь: задача всех одномоментно, понял? Если мы начнем по одному, по два… Товарищ Ленин этого не поймет. Никто не поймет. Усвой: мы их казним так, что весь мир содрогнется! Отчего, спросишь? От зверства нашего? Ничуть! Мы все сделаем так, что мир этот сраный будет еще сто лет гадать на кофейной гуще, что и как именно мы с ними сделали. И мочиться под себя от неведения, недоумения и ужаса! А наши лучшие писатели, газетчики, ораторы будут все время подливать, подливать — доходит? Один про то, другой — прямо противоположное, третий — на этих обоих обильным дерьмом. Мир никогда не узнает правды! Никогда! И в этом величие партии рабочего класса! — Похоже было, что Яков Михайлович оппился спирта или скипидара — глаза вылезли из орбит, голос охрип, ступни ног притоптывают, руки ходят ходуном. Ильюхину стало не по себе…
— Мне что велите?
Юровский словно выходил из предутреннего кошмара.
— Я тут наговорил… Забудь. Это государственная тайна, так что нишкни. Я тебе… Да хоть всех дочек — по очереди! Хоть с царем — содомским грехом! Хоть что, понял? Тебе партия приказывает идти на все и жертвовать собою, лишь бы замысел партии, наш замысел — прошел. Любой ценой!
— Есть… — Приложил ладонь к бескозырке. Ладно. Ты — погибай. А меня — уволь. И мы еще сыграем в игру. Только не по твоим правилам.
По лестнице за стеклом поднялся на второй этаж. Из-за дверей кухни доносились веселые голоса, внезапно они замолкли, и стройное пение возникло как во сне, когда рассказанная на ночь сказка вдруг становилась явью…
Осторожно приоткрыл дверь. Четыре девушки с распущенными волосами пели что-то незнакомое, печальное, рвущее душу. Две подавали выстиранное белье, две развешивали. Они были так похожи, так похожи в своих одинаковых юбках и кофтах, что в нарастающем недоумении никак не мог понять: а где же… Она?
Они заметили его и замолчали, застыв изваяниями. Только Мария — вот она, вот! — улыбнулась:
— Вы? Я рада… А мы постирали белье и развешиваем. Для просушки. Оля, Таня, Настя, вы ведь помните этого господина? Он охраняет нас.
— Стережет… — непримиримо уронила Татьяна.
— Я слышал из-за дверей ваш голос… — признался Ильюхин. — Вы читали стихи. «Верю… в солнце Завета… — проговорил, и показалось, что свет померк, — вижу… очи… твои…»
Она смутилась, бросила быстрый взгляд на сестер:
— Это из Александра Блока. Мне случайно попался его сборник, такие удивительные стихи… Вот, послушайте: «У меня в померкшей келье — Два меча. У меня над ложем — знаки Черных дней. И струит мое веселье Два луча. То горят и дремлют маки Золотых очей…»
Анастасия, маленькая и толстенькая, сморщила нос.
— Глупость какая-то… То ли дело: «Ласточки пропали, а вчера порой…»
— Послушай, Швибз, это из гимназического курса… И не «порой», а «зарей», — насмешливо проговорила та, которую Мария назвала «Таня». Высокая, лет двадцати, неприступная и высокомерная, это чувствовалось. — Я не люблю стихов. В них одна только лень ума и глупость. Разве что стихи в прозе: «Как пуст и вял и ничтожен почти всякий прожитый день! как мало следов оставляет он за собою…»2 Разве не так?
Ольга невесело улыбнулась:
— Мы наскучили нашему гостю… Как вас зовут?
— Матрос… То есть… Сергей. Вы извините. Я просто услыхал и запомнил. Это так… Не могу объяснить. Это из другого мира.
— И… эти самые очи вам, конечно, нравятся больше, чем, скажем, пресловутые… ласточки? — насмешливо улыбнулась Татьяна.
Пожал плечами. Что им сказать… Насмешничают… А ведь не хочется уходить. Не хочется.