Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 104)

— Как твой? — Фролова с аппетитом хрустит печеньем. — Пишет?

— Три письма! — оживляется мама. — Тоскует, рвет и мечет, требует, чтобы я немедленно ехала в… как ее? Горнорудную столицу СССР.

— А ты? — Фролов запрокидывает голову и смачно хлюпает остывшим чаем.

— Я… — Мама смотрит на меня, я опускаю глаза. Ей незачем видеть мое отчуждение и даже неприязнь. Я ведь уже достаточно взрослый, чтобы разобраться в переливах ее души. — Я ответила. Написала, что любимый город не сможет спать без меня спокойно, а я вряд ли смогу зеленеть среди чужой весны. — Мама натужно улыбается.

— А ты, это, поетесса… — уважительно цедит сквозь мокрый рот Фролов. — Ольга Берг… Как ее там?

— Гольц, — подсказываю я. — Маман процитировала песенку Бернеса. Видели фильм «Истребители»?

— То-то я почувствовала нечто крайне знакомое! — обрадованно произносит Фролова. — Так ты не поедешь, Нина?

— Ах, Маша, — мама поднимает глаза к потолку. — Ну, что Иван, что? Он предпочел меня карьере. То есть наоборот, да, Сергей?

— Совсем наоборот, — поддерживаю скучным голосом. — Он там пропадает без тебя, ты, здесь, без него.

— Ты идиот! — яростно выкрикивает мама и начинает рыдать. — Ты… ты просто негодяй! Ну, за что ты так ненавидишь меня!

Фроловы переглядываются, Марья Ивановна укоризненно качает головой.

— Сергей, Сережа, маму следует любить.

— Папу тоже… — Я пулей выскакиваю из комнаты. Ладно. Я не судья собственной матери. На прошлой неделе она дважды пришла под утро и застенчиво объяснила, что «кружок задержался». Она все еще думает, что мне пять лет…

Утром в дверях появляется расплывшаяся в улыбке физиономия Кувондыка:

— Яшшимисиз… Айда плов кушать. Вечером отправляемся.

Не новость. Кувондык неделю назад получил уведомление НКВД Узбекской ССР о том, что препятствий к его возвращению с семьей на территорию республики более не встречается. В конверте лежала и бумага исполкома, из которой явствовало, что дом Кувондыка отчужден и возврату не подлежит, но в связи с реабилитацией Президиумом Верховного Совета УзССР самого Кувондыка и всех его родственников по мужской линии — совет предоставит площадь во вновь отстроенном многоквартирном доме.

— Понимаешь… — смущенно почесывает грудь Кувондык. — У нас нет и никогда не было «многоквартирных», а? Вот что значит советская власть, а?

Он и раньше угощал меня пловом, я уже успел привыкнуть к этому удивительному, ни на что не похожему блюду: гора риса, обложенная кусками поджаристой баранины, отовсюду торчат дольки чеснока, чесночная головка завершает пирамиду. А вкусно как…

Я не пользуюсь ни тарелкой, ни ложкой. Мну рис четырьмя пальцами и отправляю в рот, улавливая попутно сочувственно-восхищенные взгляды детей и жены Кувондыка. «Яхши?» — «Яхши, рахмат».

Вечером провожаем всей квартирой до выхода из парадного. Циля держит на руках своего изрядно возмужавшего котяру, Кувондык нежно гладит его: «Хороший… Не грызи палец своей хозяин. Всем спасиба, всем теплый прощай!» Перевернута еще одна страничка. Циля поворачивается к маме: «Нина, вы не возражаете? Я буду просить освободившуюся площадь для Натана из Жмеринки. У него печень, а в Ленинграде единственные врачи! Вы не имеете против?» — «Не имею, — буркает мама. — Натан ваш первый муж?» — «А как вы догадались?» «У вас на лице такое счастье…»

Кувондыку повезло, повезет и Натану из Жмеринки. Только мы с отчимом остаемся ни при чем…

Как и всегда, Таня появилась неожиданно. Я возвращался из школы, она стояла около парадного. Я смотрел на ее бледное, без капельки румянца лицо, вглядывался в бездонно синие… нет — голубые глаза, я готов был упасть на колени и признаться в любви. Я вдруг понял: именно она, эта тоненькая, хрупкая девочка, очень похожая на свою сестру, и есть заповеданное мне счастье. Я еще помнил смутно возникшее где-то далеко-далеко — не то в душе, не то на небе (странно, правда?) чувство к Лене, но я уже понимал: то было предчувствие. А это — любовь… Таня все поняла: радостно вспыхнули глаза, взволнованно дрогнули губы.

— Сережа… Мне скоро пятнадцать, Джульетте было меньше. Я готова ответить тебе. На все. Всем, чем смогу. Ты… не безразличен мне. Цени: что еще может сказать… девочка, правда?

— Правда. Но…

Перебила:

— Молчи. Если суждено — совершится. Если нет… Вера Сергеевна погибла. В Екатеринбурге. Ее убил Званцев. Это она отправила Веретенниковых на тот свет.

Я догадывался об этом. Я догадывался, но то, что она сообщила сейчас… Именно сообщила, не рассказала, нет — это ошеломило, пригнуло, будто удар бревна обрушился на голову. Шутки кончились — в который уже раз я снова на пороге бездны.

— Что… Званцев?

— Арестован местным НКВД, вряд ли теперь выберется… Я думаю, он стоял на пороге тайны. Романовых, ты понял, да? Ну, вот, он вынужден был… Она — кокотка. Дрянь. Отец любил ее без ума, провально, так любят в пьесах Шекспира.

— Ты… читала… хоть одну?

— Все. Я знаю, о чем говорю, не сомневайся. Меня, маленькую дурочку, она не принимала всерьез. Я осталась как бы за кадром фотографии.

— Господи… Благодарю Тебя… — Мои губы едва шевелились, она заметила, прижалась.

— Нет, Сережа. Нет. Все хорошо. — Она смотрела на меня так, словно видела за моей спиной и стену дома, и прохожих, и мои мысли. — Да, Сережечка, да — я их вижу…

Она ведьма. Нет — ведунья. И это нет. Она… Она любит меня, вот в чем дело! Только любящая женщина может прочитать мысли любимого человека!

— Ты уже понял: дочитывай рукопись. Я дам тебе книгу Соколова. Я знаю: ты поймешь. Ты догадаешься, где могила… Нет: где зарыты Романовы. И тогда мы поедем в Екатеринбург. Ты и я…

Поздний вечер, тишина, теперь уже никогда дети Кувондыка не потревожат своими странными криками. И Циля поутихла — то ли кормит Моню тщательно сваренными пельменями, то ли ждет в томленье упованья своего Натана из Житомира. Или Жмеринки? Неважно.

Раскрываю рукопись (мамы нет и, судя по стрелкам на часах, до утра не будет. Господи… Такая яркая картина: очередной «папа» на пороге и мама со счастливой улыбкой произносит знакомую фразу: «Познакомься, Коля (Сеня-Толя-Вова). Это мой взрослый сын!» Мне кажется, я не вынесу. Я сделаю ножкой: шарк! Я сделаю ручкой: привет! Я растяну губы в глупой улыбке: проходите! Садитесь! Раздевайтесь! Подавать или обождать?). Ага. Он уже в Екатеринбурге…

«Едва оказавшись на привокзальной площади, Званцев почувствовал нервную дрожь. Еще бы… Улица, на которой стоял дом Ипатьева, начиналась от вокзала. Вознесенский проспект. Теперь — Карла Либкнехта. У большевиков странная особенность — они прославляют чужих не столько из-за того, что нет своих, сколько потому, что рабски преклоняются перед теми, кто когда-то, хотя бы один раз прикоснулся к священной ладони бородатого коммунистического призрака. Впрочем, какого черта… Где-то неподалеку есть улица товарища Вайнера. Кто такой товарищ Вайнер? А никто. Пустое революционное место. И вспомнить бы не о чем, если бы… Если бы не смерть. Что преуменьшать — мученическая получилась смерть. Но как странно: государя, семью — не нашли. А Вайнера нашли и похоронили торжественно. «Господи, — думал в тоске, — ну почему, почему? Бог с ним, с его еврейским происхождением. Разве в этом дело? Столкнулись две части одного и того же народа. И большая победила меньшую. И стерла с лица земли даже память. Разве это справедливо?» Он вдруг ощутил, почувствовал, что будь они, победители эти, великодушны, щедры — кто знает? Примирился бы с ними… В конце концов, во всем мире победители и побежденные примирялись и жили покореженные революциями страны дальше и процветали даже. А Россия гибнет…

На трамвай садиться не стал, пошел пешком. Когда за поворотом открылся провинциально-усложненный ампирный особняк, а за ним — церковь с высокой колокольней — понял: здесь. И вправду — на другой стороне неширокой улицы стоял приземистый, в полтора этажа дом в стиле местного неоклассицизма. Слева и за домом зеленели деревья, почтовый ящик на дверях явно отдавал стариной. Два ризолита по краям крыши, узкие высокие окна; слева, ниже по переулку, замурованное арочное окошко в полуподвальном этаже. Оно. То самое. Смертной комнаты. За этой стеной окончили свой земной путь последние государи русские. Господи, какая страшная мука…

Он не в силах был оставаться здесь, хотя и понимал: осмотреть дом и сад незамедлительно, пока душат слезы, пока волнение туманит разум — в самый раз. Именно такое состояние открывает истину. И поэтому следовало войти и понять.

Но не было сил. Решил: сначала найти пристанище, подумать, прикинуть план, помолиться в ближайшей церкви — это ничего, не опасно, кто обратит внимание на случайного посетителя? А уж потом действовать… И вдруг понял, что благой план рухнул. Безвозвратно. Взгляд выхватил на угловой части дома табличку: «Площадь народной мести». И еще одну, справа от входа: «Музей революции». И почувствовал Званцев, как несут ноги к высоким ступеням и тянутся руки к дверям.

В вестибюле скучающая уборщица лениво шваркала тряпкой по деревянному полу. Встретила неприязненно: «Шляются тут…» Он не обиделся: «Можно посмотреть… музей?» — запнулся, хотелось произнести: «Голгофу» — но сдержался вовремя. «Заведующая не велит индувалистам! — выкрикнула мордатая баба, подозрительно вглядываясь в лицо гостя. — Щас спрошу…» — бросив тряпку, тщательно вытерла ноги и исчезла в коридоре. Послышался невнятный разговор, уборщица снова появилась, следом шла женщина в жакете, который больше напоминал военный френч. У нее была короткая прическа, с уха свисала цепочка от пенсне, белая кофточка оттеняла смуглое не по местному лицо. На вид ей было около пятидесяти. «Вы? — осведомилась, водружая на приплюснутый нос пенсне в золотой оправе, — что вам угодно?» — «Я желал бы осмотреть музей». — «Мы сегодня не работаем, у нас служебный день. Приходите завтра». Званцев понял, что эту даму (от нее исходила странная нервная волна) не переубедить и вынул удостоверение: «Я прошу извинить, но завтра я должен быть в Москве». Она внимательно прочитала, сверила взглядом фотографию и оригинал, улыбнулась натянуто: «Хорошо, товарищ, в виде исключения. Что вас интересует? Конкретно?» Улыбнулся вымученно: «Последние минуты Романовых». — «Хорошо… — В глазах мелькнуло недоумение. — Когда вы ведете на расстрел убийц, насильников, грабителей — вы тоже полагаете, что наступили их «последние минуты»? По-моему, эту сволочь просто отвели в подвал и прикончили, разве нет?» Понял, что следует быть осторожнее, не расслабляться. «Вы правы, товарищ. Но лично я никого не вожу на расстрел как вы изволили выразиться, это делают другие. Согласитесь: последние минуты случаются у всех. Они наступят и у нас с вами. Не так ли?» — «Вы странный человек… — швырнула в уголок рта папироску из мятой пачки, прикурила от спички и, смяв мундштук тремя пальцами, выдохнула отвратительным дымом в лицо Званцеву. — Собственно, а что вы делаете в милиции?» — «Выкорчевываем взяточников и предателей интересов службы», отчеканил Званцев. Эту формулу некогда произнес покойный капитан госбезопасности Рундальцев. Красивая формула… В глазах дамы появился откровенный интерес: «Почетно. Тогда пойдемте…»