Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 102)

Оторвавшись от «хвоста», уже совершенно безбоязненно вышел на станции «Охотный ряд» и, подивившись попутно бессмысленности названия (где вы, ларьки-ларечки, ряды-товары), вошел в телефонную будку около кинотеатра «Востокино». Номер, некогда условленный с Миллером, набрал без ошибок и колебаний: «Б-Ч-71-19». Трубку сняли сразу, голос донельзя знакомый (даже пот прошиб — память на голоса была исключительная) спросил: «Да?» — «Будьте добры Федора Алексеевича», — произнес условную фразу. «Набирайте правильно!» — зло отозвалась трубка, и загудели короткие гудки. Вроде бы все получилось по инструкции, но почему-то кошки скребли…

Неторопливо направился в магазин. В чем дело? Откуда эти назойливые сигналы опасности… Вот и магазин, второй этаж, отдел граммпластинок. «Дайте что-нибудь от Шульженко…» — «Все продано». — «Тогда — Морфесси». «Сама бы послушала… Вы с меня смеетесь, гражданин!» И на этих словах кто-то сзади взял под локоть: «Владимир Николаевич, какими судьбами, давно ли в Москве?» Оглянулся, язык — к небу, глаза из орбит. Узколицый, он тогда арестовал — в Останкино. Как его? «Мы кажется встречались в Останкинском музее? Федор Алексеевич? О, я так рад, так рад! — и шепотом: — Руки назад, на затылок, по швам?» Узколицый с улыбчивым лицом больно сжал локоть: «У меня внизу машина, идемте…» Званцев незаметно бросил взгляд вправо, влево — никого… Ну, за ними не заваляется, опыт есть… «А меня ваши еще в метро пасли… — сообщил угрюмо. — Я проверился раз, два и оторвался. Выходит — нет. Что ж, ваша взяла во второй раз…» Уже подходили к машине, узколицый или «Федор Алексеевич» за руль сел сам, автомобиль резво взял с места и сразу повернул к Охотному. «Он один… — лениво ползло, — значит еще и поборемся…»

— Не надо пороть, — вдруг сказал майор госбезопасности. — Я и раньше заметил за вами суетность и мельтешение.

— Побывали бы в моей шкуре… — отозвался мрачно. — Тоже мне…

— Я двадцать лет в вашей шкуре. — Майор вывернул на мост. — Вам Евгений Карлович, царствие ему небесное, поди наплел, что я его унтер-офицер, внедрен и так далее? Напрасно поверили… Не дергайтесь. Рундальцев третьего дня свалился на станции Мытищи на рельсы, под электричку. Похоронили, был оркестр и много народу…

Званцеву показалось, что впал в летаргию. Язык не поворачивался, поверить было невозможно.

— Не верите? — догадался узколицый. — Меня зовут… Ладно. Федор Алексеевич. С вас хватит. Вас «вели»? Не чудо… В Ленинградской группе есть их… Не мой, верьте на слово! Их человек. Посоветуйте им проявлять осторожность.

— Кто?

— Проснулись? Браво. Не знаю. Не имею возможности подобраться. Оставим это… Скажу — на всякий случай — что человек этот обладает… Ну, как бы женским складом ума, что ли… Я читал записанное опером агентурное донесение. Псевдоним «Третий». Вам что-нибудь говорит?

— Ничего. Мне нужны документы и деньги. Только…

— Не новая ли это игра? Такие мысли?

— Такие.

— Придется поверить на слово. Я постараюсь раскрыть «Третьего». Пока он-она работает — ваши, в Ленинграде, под угрозой.

Сморщился:

— Зачем вы все время употребляете это имя? Петербург… Куда как лучше.

— Лучше. Но боюсь проговориться. И вообще. Мы не в тайном клубе, а в деле. Все должно быть реально. Зачем идеология… Вот, возьмите…

Паспорт на имя «Жукова Алексея Владиславовича». Служебное удостоверение начальника отделения на то же имя. Рабоче-крестьянская милиция, Главное управление НКВД. Хорошие документы. Если, впрочем, не такие же, как некогда вручил Рундальцев. Как проверить… И вдруг мелькнула совершенно невероятная мысль: если он и в самом деле от Кутепова-Миллера должен знать одну совершенно простую дату…

— В каком году и в какой чин произвел государь Евгения Карловича за заслуги во время войны?

— Не знаю… — рассмеялся. — Откуда? Я же вам сказал: я не служил у Кутепова, у Миллера. Я в ВЧК с 20 декабря 1917 года, ясно? Но я… Хорошо. Я скажу. Хотя и понимаю, что Миллер вам доверял не совсем до конца. Я внедрен в ближайшее окружение Дзержинского незадолго до большевистского переворота.

— Прекрасно! Миллер мне сказал не то, вы говорите то самое, но проверить нельзя.

Хмыкнул:

— А какой у вас выход, Владимир Николаевич? Поезжайте… Вы ведь в Екатеринбург, не правда ли? Ну, вот видите…

— В Свердловске (на, ешь, все должно быть «реально») я могу к кому-нибудь обратиться?

— К сожалению, ничем не смогу помочь. Вот деньги… — протянул тугую пачку. — И… — Заметно было, что Федор Алексеевич колеблется. — Вот ваши бриллианты. Не все — я смог заменить только десять штук. — И, заметив, как улыбнулся Званцев, обидчиво пожал плечами. — У нас говорят, что именно бытие определяет сознание. Шучу. По другому делу прошло десять стразов. Это не ценность. У нас и вообще многое построено на доверии. Помните? «Курлякин-Курякин»? Это, представьте себе, я. Н-да… Доверие. А вот Ленин утверждал, что только учет и контроль создадут социализм…

Званцев высыпал бриллианты в карман, как сдачу мелочью. Забавный человек… Дай ему, как говорится, бог.

… Поезд замедлил ход и остановился. Равнодушно одернул занавеску и посмотрел сквозь грязное стекло. Вокзал. Вокзалишка — таких в России тысячи. Скучные люди с тарелками и мисками в руках с надеждой заглядывают в равнодушные окна: авось кто-нибудь выйдет и купит нехитрую снедь: вареную в мундире картошку, кое-как поджаренную курицу — у них, бедных, всегда один бок поджаристый, другой светлый. Не переворачивают, что ли… У женщин блудливо заискивающие глаза, мужики курят в сторонке в ожидании денежки на пол-литра. Печальная станция, печальный путь в никуда. Безумная идея покойных генералов, поиск вчерашнего дня.

— Однако — Пермь… — раздумчиво произнес сосед, типичный совкомандированный или командировочный — черт их разберет: пиджак мешком, грязная белая рубашка с галстуком-червем, галифе офицерского образца в сапоги. Последние, впрочем, припахивали знакомством в сферах — тщательно стачал мастер. Как бывший военный, Званцев мог оценить.

— Как вы сказали? — Только теперь, когда прозвенел второй удар станционного колокола, дошло: да ведь здесь погиб (или тоже миф?) Михаил Александрович, здесь гикнулись Шнейдер и Гендрикова и чудом спасся Волков. Здесь видели императрицу и Анастасию Николаевну…

Торопливо собрал немногочисленный скарб, рванул двери купе, в спину испуганно крикнул попутчик: «Да ведь уже тронулся, куда вы…» Не ответил, бежал по узкому коридору, вот и тамбур, в глазах проводника недоумение и даже ужас — «Куда вы, нельзя!» — но уже прыгнул на серую полосу несущегося навстречу перрона…

Ленивый милиционер развел руками: «Так и голову сломаете, а нам отвечать». Улыбнулся в ответ — не улыбка, оскал, недоумевающий представитель власти пожал плечами и покрутил пальцем у виска. Званцев между тем уже выбрался на привокзальную площадь и уселся в ободранную коляску, на облучке которой скучал стертый малый лет тридцати. «Куда изволите?» — «А вот была гостиница купца Королева? Цела еще?» — «А че ей… Нынче того Королева, сами понимаете, а она — коммунхозовская, как везде, да вы че, из Китая?» — «Почему из Китая?» — «Ну, из какого другого, нам все едино. В нумерах как бы клопы и тараканы, не обеспокоит?» Эта парикмахерская сентенция привела даже в некоторое умиление: ишь, «не обеспокоит»… Отсвечивают еще прежние времена. «Ладно, вези, не сомневайся. Я из Москвы, если тебе интересно». — «А чего не интересно, у нас тут самое интересное, если кто неловкость на людях учинит или еще что… А так — родился, помер — все одно, даже некоторые и не замечают…»

За разговором въехали в низкорослый плоский город, из которого то тут, то там невесть каким образом выскакивали высокие трубы. Воздух был неподвижным, спертым, как в предбаннике, Званцев вдруг ощутил, как трудно стало дышать. «А вот и королёвские номера! — весело провозгласил возница, одергивая лошадь. — Не извольте беспокоиться!» Вручил торжественно рубль, малый сдернул шапчонку и поклонился в пояс: «Наше вам. Уважительный клюент. Таковых только покойный отец помнил». И, весело взмахнув кнутом, уехал.

Дом был ничего, по сравнению с мелкостью городской застройки даже возвышался, — как-никак, три этажа, это и для столицы не так уж и плохо. Вошел, от стойки, залитой какой-то жирной жидкостью (запах шел умопомрачительный), не то тухлыми яйцами шибало, не то супом, в котором варилось невесть что. Дежурная — толстая, сонная, с заплывшими глазками и обвислыми щеками, бросила раздраженно: «Ну? Чего вам?» — «Нумер, пожалуйте…» — протянул паспорт, она отшвырнула щелчком: «Нету». — «Я из Москвы». — «А хоть из Глянцырпуцка! Нету, и все! Весь сказ». Молча положил на стойку раскрытое удостоверение, она повела глазом и вдруг начала икать. «То… То… Вы… То… сразу… Мы вам… Люкс. В лучшем виде!» Приходила в себя, словно просыпалась, на лице растекался праздник.

«Рабье отродье…» — подумал равнодушно. Заполнил листок, расписался небрежно, взял ключи. «А чемоданчик? Пров сей же час…» — «Нету чемоданчика…» Однако Пров… Сохранились же имена.

Люкс в три комнаты располагался на втором этаже («бельэтаж» — вспомнил давно забытое), мебель стояла стильная, начала века, почти не испорченная. Только на зеркальной поверхности обеденного стола заметил тщательно затертое: «Коля и Клава имели на этим столе…» Дальше было неразборчиво. Посмотрел в окно: удручающий пейзаж провинциального города, в котором, наверное, есть и театр и даже опера, а он все равно убогий.