Гектор Манро – Омлет по-византийски (сборник) (страница 50)
– Все только и говорили о том, какая она хорошая, и об этом прослышал местный принц, который сказал, что если уж она такая расхорошая, ей можно разрешить раз в неделю гулять в его загородном парке. Это был прекрасный парк, детей туда не пускали, поэтому для Берты было большой честью, что ей разрешили побывать в нем.
– А в этом парке были овцы? – спросил Сирил.
– Нет, – ответил холостяк, – овец там не было.
– А почему там не было овец? – последовал неизбежный вопрос на ответ.
Тетушка позволила себе улыбнуться той улыбкой, которую вполне можно было бы квалифицировать как усмешку.
– Овец в парке не было потому, – пояснил холостяк, – что маме принца однажды приснился сон, будто ее сына убьет либо овца, либо упавшие с полки часы. По этой причине у принца в парке никогда не было ни одной овцы, а во дворце – часов.
Тетушка подавила вздох восхищения.
– А принца убили часы или овца? – спросил Сирил.
– Он до сих пор жив, поэтому мы не знаем, сбудется ли сон, – равнодушно заметил холостяк. – Как бы там ни было, овец в парке не было, а вот поросята бегали повсюду.
– А какого они были цвета?
– Черненькие с белыми мордочками, белые в черную крапинку, совершенно черные, серые с белыми пятнами, а некоторые были и вовсе белые.
Рассказчик помолчал, чтобы дети могли полнее представить себе все богатства парка, а затем продолжал:
– Берта опечалилась, увидев, что в парке нет цветов. Она со слезами на глазах обещала своим тетушкам, что не сорвет ни одного принадлежащего принцу цветка, и собиралась сдержать свое обещание, поэтому понятно, что попала в глупое положение, когда обнаружила, что в парке нечего рвать.
– А почему там не было цветов?
– Потому что их съели поросята, – незамедлительно ответил холостяк. – Садовники сказали принцу, что можно разводить либо свиней, либо цветы, и он решил держать свиней и вообще не иметь цветов.
Решение принца было встречено одобрительным бормотанием присутствовавших – ведь сколько людей поступили бы иначе.
– В парке было еще много чего замечательного. Там были пруды с золотыми, голубыми и зелеными рыбками, деревья, на которых восседали красивые попугаи, произносившие, не задумываясь, умные вещи, и птицы, которые напевали все популярные в то время мелодии. Берта ходила взад-вперед по парку. Ей в нем ужасно нравилось, и она думала: «Если бы я не вела себя так необычайно хорошо, мне не разрешили бы прийти в этот прекрасный парк и насладиться всем, что здесь можно увидеть». Три медали звякали одна о другую в такт ходьбе, напоминая ей о том, какая она хорошая. И как раз в это время в парк явился громадный волк, чтобы схватить на ужин поросенка пожирнее.
– Какого он был цвета? – спросили дети с немедленно пробудившимся интересом.
– Цвета грязи, с черным языком и бледно-серыми глазами, сверкавшими неописуемой яростью. Первым, кого он увидел в парке, была Берта. Ее безупречно чистый фартук блистал такой белизной, что был виден издалека. Берта увидела волка, который крадучись двигался к ней, и подумала, что лучше бы ее никогда не пускали в этот парк. Она побежала изо всех сил, а волк огромными прыжками понесся за ней. Ей удалось добежать до зарослей мирта и спрятаться в самом пышном кусте. Волк принялся обнюхивать все ветки, высунув черный язык, при этом его бледно-серые глаза яростно сверкали. Берта ужасно перепугалась. «Если бы я не вела себя так необычайно хорошо, я была бы сейчас дома и в безопасности», – думала она. Между тем мирт пах так сильно, что волк не мог учуять Берту, а кусты были такие густые, что ему долго пришлось бы в них рыскать, прежде чем он смог бы увидеть ее, поэтому он решил, что лучше схватить поросенка. Берта дрожала оттого, что волк рыщет так близко от нее, и когда она в очередной раз задрожала, медаль за послушание звякнула о медали за хорошее поведение и прилежание. Волк уже собрался было уходить восвояси, но вдруг услышал, как звякнули медали. Он остановился и прислушался; они снова звякнули прямо в кусте, совсем рядом. Он бросился в куст, яростно и торжествующе сверкая бледно-серыми глазами, вытащил Берту и съел ее до последнего кусочка. От нее остались только туфли, клочья одежды да три медали за то, что она была хорошей.
– А поросят он не ел?
– Нет, они убежали.
– Начало у сказки плохое, – сказала девочка поменьше, – но конец прекрасный.
– Такой замечательной сказки я еще не слышала, – твердо заявила старшая из девочек.
– Самая замечательная сказка, которую я когда-либо слышал, – сказал Сирил.
Иное мнение высказала тетушка.
– В высшей степени неподходящая история для маленьких детей! Вы перечеркнули плоды многих лет тщательного воспитания.
– Что ж, – проговорил холостяк, собирая свои вещи и готовясь выйти из вагона, – зато я заставил их тихо просидеть десять минут, а это больше, чем удалось вам.
«Бедная женщина! – думал он, шагая по платформе станции Темплкоум. – Теперь с полгода, а то и больше эти дети будут приставать к ней на людях, требуя, чтобы она рассказала им неподходящую сказку!»
Чулан
Детей в качестве особого поощрения должны были вывезти на пляж в Джегборо. Николаса с собой не взяли – он был наказан. Еще утром он отказался от молока на том, казалось бы, несерьезном основании, что в молоке лягушка. Люди старше, умнее и лучше его говорили, что в молоке никак не может быть лягушки и нечего говорить глупости. Он, однако, продолжал твердить свое и с большими подробностями описывал окраску выдуманной им лягушки. Самое печальное было то, что в миске с молоком, которую подали Николасу, и вправду оказалась лягушка. Стал бы он зря говорить, ведь это он сам ее туда посадил. Его проступок, состоявший в том, что он поймал в саду лягушку и посадил ее в миску с молоком, был раздут до невероятных размеров. Николас особо отметил то обстоятельство, что люди старше, умнее и лучше его, как выяснилось, могут глубоко заблуждаться насчет того, в чем, как им кажется, они уверены.
– Вы говорите, что в молоке никак не может быть лягушки, но ведь она там есть, – повторял он с настойчивостью опытного человека, который не собирается сдавать облюбованных позиций.
И вот его двоюродного брата и сестру и совершенно неинтересного маленького брата должны были в этот день отвезти на пляж в Джегборо, а он остается дома. Тетушка его двоюродных брата и сестры, вообразившая, что по этой же причине она и ему приходится теткой, выдумала поездку в Джегборо, чтобы поразить Николаса удовольствиями, которых он по справедливости лишился вследствие скверного поведения за завтраком. Когда кто-то из детей впадал в немилость, она обыкновенно придумывала что-нибудь веселенькое, чего провинившегося можно было жестоко лишить. Если какой-либо проступок совершали все дети одновременно, им внезапно сообщали, что в соседний городок приехал цирк, ни с каким другим не сравнимый, слонов в нем – не сосчитать, и детей в тот же день повели бы на представление, если бы они не вели себя так скверно.
Когда настал момент отъезда, все ждали, что в глазах Николаса появятся приличествующие этому случаю слезы. Однако вышло так, что расплакалась только его двоюродная сестра, которая, вскарабкавшись в коляску, довольно больно оцарапала коленку о ступеньку.
– Ну и рева, – радостно проговорил Николас, когда компания тронулась в путь отнюдь не с тем душевным подъемом, который должен был бы ее отличать.
– Колено скоро пройдет, – сказала
– Бобби не будет весело, и носиться он много не будет, – возразил Николас, невесело усмехнувшись, – ему башмаки жмут. Слишком тесные.
– Почему он не сказал мне, что они ему жмут? – с досадой спросила тетушка.
– Он дважды об этом говорил, только вы не слушали. Вы часто не слушаете, когда мы говорим вам что-то важное.
– В огород не пойдешь, – сказала тетушка, переменив тему.
– Почему? – спросил Николас.
– Потому что ты наказан, – высокомерно заявила тетушка.
Николас не согласился с безупречностью аргументации. Ему казалось, что он вполне мог быть наказан и одновременно находиться в огороде. Лицо его приняло выражение несгибаемого упрямства. Тетушка поняла, что он все равно пойдет в огород. «Только потому, – отметила она про себя, – что я не велела ему это делать».
В огород попадали через две калитки, и если уж туда проскальзывал человек небольшого роста, вроде Николаса, спрятаться в нем от постороннего взора среди разросшихся артишоков, малины и других кустов для него не составляло труда. В тот день у тетушки было немало других дел, однако она часа два копалась среди цветочных клумб и кустарников, откуда можно было бдительно следить за двумя калитками, которые вели в запретный рай. У этой женщины было мало мыслей, но она обладала замечательным умением собраться с ними.
Николас совершил пару вылазок в сад перед домом, пробираясь ползком то к одной, то к другой калитке, стараясь при этом скрыть свои намерения, но так и не смог хотя бы на минуту избежать бдительного тетушкиного ока. Вообще-то он и не собирался забираться в огород, но ему было чрезвычайно выгодно, чтобы тетушка ждала именно этого. Это подозрение продержало бы ее на караульной службе, на которую она сама себя обрекла, большую часть дня. Окончательно укрепив ее подозрения, Николас пробрался обратно в дом и быстро привел в действие план, уже давно созревший в его голове.