Гектор Манро – Омлет по-византийски (сборник) (страница 49)

– Оно пришло первым?

– Нет, четвертым – самое неприятное, что может сделать лошадь, когда ставишь на то, чтобы она либо выиграла, либо заняла одно из первых трех мест. Зато теперь мне известно, что я не леди Бефнал.

– Как мне кажется, эти сведения достались вам дорогой ценой, – заметил Джертон.

– Да, по правде, для меня это было разорительно, – призналась претендентка на узнавание, – у меня осталось, по-моему, не больше флорина. Ньюбергский омар виной тому, что ланч вышел дорогим, и потом, мне, разумеется, пришлось отблагодарить мальчика за то, что он сделал с замками Кестрел-Смит. Но у меня вместе с тем появилась отличная мысль. Я уверена, что состою членом женского клуба. Сейчас отправлюсь туда и спрошу у портье, нет ли для меня писем. Он знает всех членов клуба в лицо, и если для меня есть письма или телефонные сообщения, то он, конечно, без труда разрешит эту проблему. Если скажет, что ничего нет, тогда я спрошу у него: «Вы ведь знаете меня, не так ли?» Так или иначе, что-нибудь да выясню.

План казался хорошим; но одна вещь смущала Джертона.

– Ну конечно, – сказала дама, когда он намекнул на препятствие, – мне нужно будет оплатить дорогу до клуба, потом счет в гостинице и все такое прочее. Если вы одолжите мне три фунта, то мне их на все хватит. Огромное вам спасибо. Но осталось еще решить, как быть с багажом; я не хочу до конца своих дней быть обремененной всем этим. Я попрошу, чтобы вещи принесли в холл, а вы сделайте вид, будто присматриваете за ними, пока я пишу письмо. Потом я ускользну на станцию, а вы можете удалиться в курительную комнату, и пусть они делают с вещами что хотят. Спустя какое-то время они объявят о невостребованных вещах, и владелец найдется.

Джертон молча согласился с этим планом действий и неотрывно следил за багажом, пока его временная владелица незаметно покидала гостиницу. Ее уход не остался, однако, совсем незамеченным. Мимо Джертона прошествовали два джентльмена, и один из них спросил у другого:

– Видели эту молодую женщину в сером, которая только что вышла? Это леди…

Джентльмены удалились за пределы слышимости прежде, чем один из них произнес ее имя. Так кто же она? В стремлении добыть хоть какие-то сведения насчет случайно встретившейся ему женщины Джертон едва не бросился вслед за совершенно незнакомым ему человеком. Но ему нужно было еще и делать вид, будто он присматривает за багажом. Впрочем, спустя пару минут тот важный для него персонаж, которому было что-то известно, возвратился в холл, на сей раз один. Джертон набрался смелости и остановил его.

– Мне показалось, что вы говорили, будто знаете даму, которая несколько минут назад покинула гостиницу; это высокая женщина в сером. Простите, что спрашиваю, но не могли бы вы сообщить мне ее имя; я с ней с полчаса разговаривал; она… э-э-э… она знакома с моими родственниками и, кажется, слышала обо мне, поэтому, полагаю, мы с ней уже где-то встречались, но никак не могу вспомнить, как ее зовут. Вы не могли бы…

– Разумеется. Это миссис Струп.

– Миссис… как? – переспросил Джертон.

– Струп. Чемпионка по игре в гольф в тех краях, где я живу. Очень приятная особа, много вращается в обществе, но, на беду свою, время от времени теряет память и попадает в разного рода переделки. Понятно, что потом ей об этом лучше не говорить, иначе она выходит из себя. Всего доброго, сэр.

Незнакомец отправился далее по своим делам, и не успел Джертон переварить полученные им сведения, как внимание его переключилось на рассерженную даму, которая громко и недовольно учиняла разнос гостиничным служащим.

– Вам с вокзала случайно не приносили дорожный несессер и сумку с бирками на имя Кестрел-Смит? Нигде не могу найти. Клянусь, я сама видела, как их заносили в вагон на вокзале «Виктория». Да вот же мой багаж! Это еще что? Замки взломаны?

Больше Джертон ничего не слышал. Он отправился в турецкую баню, где провел несколько часов.

Рассказчик

Стоял жаркий полдень. В поезде было душно, а следующая остановка, Темплкоум, была в часе пути.

В одном из вагонов ехали маленькая девочка, девочка поменьше и маленький мальчик. Состоявшая при детях тетушка сидела в одном углу, а угол напротив нее занимал некий холостяк, человек для них посторонний. Остальную же часть купе решительно оккупировали маленькие девочки и мальчик. Их манера разговаривать с тетей, лаконичные, но настойчивые высказывания напоминали полет мухи, которая отказывается понять, что ее прогоняют. Замечания тети в основном начинались со слов «Нельзя так делать», тогда как почти все реплики детей начинались с вопроса «Почему?».

– Нельзя так делать, Сирил! – воскликнула тетушка, когда маленький мальчик принялся колотить по диванным подушкам, поднимая с каждым ударом облако пыли. – Погляди-ка лучше в окно, – прибавила она.

Ребенок неохотно придвинулся к окну.

– А почему овец гонят вон с того поля? – спросил он.

– Я думаю, их перегоняют на то поле, где травы больше, – слабым голосом ответила тетушка.

– Но и на этом поле много травы, – возразил мальчик. – Здесь вообще ничего, кроме травы, нет.

– Наверное, на другом поле трава лучше, – бессмысленно предположила тетушка.

– Почему это лучше? – мгновенно последовал неизбежный вопрос.

– А посмотри вон на тех коров! – воскликнула тетушка.

На полях, тянувшихся вдоль железной дороги, почти всюду паслись коровы и быки, но голос ее прозвучал так, будто она пыталась обратить его внимание на что-то диковинное.

– Почему это на другом поле трава лучше? – стоял на своем Сирил.

Хмурое выражение лица холостяка начало уступать место сердитой гримасе. Суровый, лишенный всякого сочувствия человек, решила про себя тетушка. Она никак не могла придумать сколько-нибудь удовлетворительный ответ на вопрос о качестве травы на другом поле.

Между тем девочка поменьше отвлекла внимание всех от злополучной травы, начав декламировать «По дороге в Мандалей». Помнила она только первую строчку, но свои ограниченные знания употребила с максимально возможным эффектом, снова и снова мечтательно повторяя ее очень громким голосом. Холостяк подумал, что кто-то, наверное, поспорил с ней, что она ни за что не повторит ее громко две тысячи раз подряд без остановки. Кто бы этим спорщиком ни был, скорее всего он проиграет.

– Давайте-ка я расскажу вам сказку, – сказала тетя после того, как холостяк дважды посмотрел на нее и один раз на звонок к проводнику.

Дети нехотя переместились в тот угол купе, где сидела тетушка. По-видимому, в их глазах она не пользовалась репутацией хорошей рассказчицы.

Низким и доверительным голосом, то и дело громко прерываемая каверзными вопросами слушателей, она начала свое вялое и прискорбно нудное повествование о маленькой девочке, которая всегда вела себя хорошо и дружила со всеми. В конце концов друзья этой девочки, восхищавшиеся ее добрым нравом, спасли ее от бешеного быка.

– А они не спасли бы ее, если бы она не вела себя хорошо? – спросила старшая из девочек.

Такой же вопрос хотел бы задать и холостяк.

– Конечно, спасли бы, – неуверенно проговорила тетушка. – Но не думаю, чтобы они так же спешили ей на помощь, если бы она им сильно не нравилась.

– В жизни не слышала более дурацкой сказки, – с глубоким убеждением заявила старшая из Девочек.

– Такая чушь, что я только начало послушал, – сказал Сирил.

Девочка поменьше своего мнения насчет сказки не высказала, поскольку давным-давно возобновила декламацию своей любимой строчки.

– Похоже, вы не пользуетесь у них успехом как рассказчица, – неожиданно произнес из своего угла холостяк.

Тетушка изготовилась защищаться от неожиданного нападения.

– Непростая задача – рассказывать детям сказки, которые они могли бы понять и оценить, – холодно произнесла она.

– Я с вами не согласен, – сказал холостяк.

– Может, тогда вы расскажете им сказку? – предложила тетушка.

– Расскажите нам сказку, – потребовала старшая из девочек.

– Однажды, – начал холостяк, – жила-была маленькая девочка по имени Берта, и вела она себя необыкновенно хорошо.

Возникший поначалу у детей интерес начал тотчас угасать. Все сказки казались до отвращения похожими друг на друга, кто бы их ни рассказывал.

– Она была послушной, всегда говорила правду, следила за тем, чтобы не перепачкаться, ела молочные пудинги с таким же удовольствием, как будто это были пирожки с вареньем, прекрасно готовила уроки и была вежлива со всеми.

– А она была хорошенькая? – спросила старшая из девочек.

– Не такая хорошенькая как ты, – ответил холостяк, – но ужасно хороша.

Это вызвало волну благоприятной реакции на сказку. Слово «ужасный» в сочетании с хорошим поведением было чем-то необычным, что привлекало само по себе. Казалось, оно вносило элемент реализма, которого не хватало тетушкиным рассказам о жизни детей.

– Она была такая хорошая, – продолжал холостяк, – что получила несколько медалей за хорошее поведение, которые всегда прикрепляла к платью. У нее была медаль за послушание, другая медаль – за прилежание, третья – за хорошее поведение. Медали были большие, из металла, и они звенели, когда она ходила. В городе, где она жила, ни у одного ребенка не было сразу трех медалей, поэтому все знали, что она сверххороший ребенок.

– «Ужасно хороший», – процитировал рассказчика Сирил.