Гектор Манро – Омлет по-византийски (сборник) (страница 51)
Если в библиотеке встать на стул, то можно дотянуться до полки, на которой лежал толстый, важный с виду ключ. Ключ и в самом деле был таким же важным, каким выглядел. Этот инструмент надежно защищал тайны чулана от постороннего вторжения, открывая дорогу лишь тетушкам и прочим столь же избранным персонам. У Николаса был небогатый опыт в искусстве вставления ключей от классной комнаты в замочные скважины и открывания замков, однако в последние несколько дней он тренировался с ключом от классной комнаты, ибо не очень-то полагался на случай и удачу. Ключ туго поворачивался в замке, но все-таки повернулся. Дверь открылась, и Николас оказался в незнакомом доселе мире, в сравнении с которым огород казался будничной отрадой, чем-то весьма прозаическим.
Сколько раз Николас пытался представить себе, что же это такое – чулан, место, столь тщательно оберегаемое от детских глаз, на вопрос о котором никогда не добьешься ответа. Чулан оправдал его надежды. Во-первых, он был большим и тускло освещенным, одно высокое окошко, служившее единственным источником света, выходило в запретный огород. Во-вторых, это было хранилище невиданных сокровищ. Лицо, называвшее себя тетушкой, принадлежало к той породе людей, которые считают, что вещи от употребления портятся, а потому их следует вверять пыли и сырости. Те комнаты в доме, которые Николас хорошо знал, были довольно голыми и унылыми, здесь же было столько удивительного, радующего глаз. Прежде всего он увидел кусок вставленной в раму материи, который, очевидно, должен был служить каминным экраном. Для Николаса изображенное на нем представилось живой, пульсирующей историей. Он уселся на свернутые в рулон индийские портьеры, сверкавшие под слоем пыли великолепными красками, и попытался разобраться в подробностях изображенной на куске материи картины. Мужчина, облаченный в охотничий костюм, какие носили давным-давно, только что поразил стрелой оленя. Должно быть, это было делом нетрудным, потому что олень находился от него всего-то в одном-двух шагах. В густых зарослях, вроде тех, что были изображены на картине, к оленю можно было подкрасться незаметно, а две пятнистые собаки, рвавшиеся вперед, были, видно, выдрессированы таким образом, чтобы ходить следом, пока не пущена стрела. С этой частью картины было все ясно, хотя рассматривать ее и интересно. Но видел ли охотник, как это видел Николас, что через чащу в его направлении мчатся четыре волка? Может, их было и больше, чем четыре, и остальные скрывались за деревьями, в любом случае интересно – справятся ли мужчина и его собаки с четырьмя волками, если те набросятся на него? У охотника в колчане оставалось всего две стрелы, а он ведь мог промахнуться, пустив одну стрелу или обе. О его мастерстве стрельбы из лука известно лишь то, что он попал в большого оленя со смехотворно близкого расстояния. В продолжение долгих счастливых минут Николас рассматривал сцену, обдумывая всякие возможности. Он пришел к мысли, что волков все-таки больше, чем четыре, и что мужчина и его собаки попали в трудное положение.
Но были в чулане и другие удивительные и любопытные вещи, заслуживавшие его безотлагательного внимания: чудесные витые подсвечники в виде змеи, чайник, похожий на утку из фарфора, из открытого клюва которой, наверное, наливали чай. Каким неинтересным и бесформенным казался в сравнении с ним чайник, который приносили в детскую! И еще там была резная шкатулка сандалового дерева, плотно набитая душистой ватой, между слоями которой лежали маленькие бронзовые фигурки – горбатые быки, а также павлины и гномы, которые только и ждут, чтобы их взяли в руки и полюбовались ими. Менее обещающей с виду была большая квадратная книга с простой черной обложкой. Николас заглянул в нее, и – смотрите-ка! – в ней оказалось полным-полно цветных картинок с птицами. И какими птицами! Когда Николас гулял в саду или в поле, то встречал кое-каких птиц, но крупнее сорок и лесных голубей птиц не видел. Здесь же были цапли, дрофы, коршуны, туканы, тигровые выпи, ибисы, золотые фазаны – целая портретная галерея и во сне не снившихся существ. И в ту минуту, когда он в восхищении любовался раскраской утки-мандаринки и сочинял историю ее жизни, из огорода до него донесся голос тетушки, выкрикивавшей его имя. Его продолжительное отсутствие вызвало у нее подозрение, и она пришла к заключению, что он перелез через забор, скрывавшийся за кустами сирени. Теперь она энергично, но довольно безуспешно разыскивала его среди артишоков и кустов малины.
– Николас, Николас! – кричала она. – Выходи оттуда сейчас же. Можешь не прятаться, я тебя видела.
Наверное, впервые за двадцать лет в чулане кто-то улыбнулся.
Скоро сердитый голос, которым снова и снова звали Николаса, сменился криками о помощи. Николас закрыл книгу, аккуратно положил ее на то место в угол, где нашел ее, и стряхнул на нее пыль с лежавшей рядом кипы газет. Затем на цыпочках выскользнул из чулана, запер дверь и спрятал ключ на прежнее место. Тетушка все еще звала его, когда он неторопливой походкой вошел в сад перед домом.
– Кто это меня зовет? – спросил он.
– Я, – послышался ответ из-за забора, – разве ты не слышал меня? Я искала тебя в огороде и упала в бочку для дождевой воды. К счастью, воды в ней нет, но края скользкие, и мне никак не выбраться. Принеси-ка лестницу, она стоит под вишней.
– Мне сказали, чтобы я не ходил в огород, – незамедлительно ответил Николас.
– Раньше я говорила тебе не делать этого, а теперь говорю – можно, – прозвучал голос из бочки.
– Ваш голос не похож на тетин, – возразил Николас. – Вы, наверное, сатана и подбиваете меня к тому, чтобы я ее не слушался. Тетушка часто говорила мне, что сатана помыкает мной, а я ему всегда уступаю. На этот раз я не уступлю.
– Не болтай ерунды, – отозвался узник в бочке. – Живо неси лестницу.
– А клубничное варенье к чаю будет? – невинно спросил Николас.
– Ну конечно будет, – ответила тетушка, решив про себя, что Николас его все равно не получит.
– Теперь я точно знаю, что вы сатана, а не тетушка! – радостно вскричал Николас. – Когда мы вчера попросили у тетушки клубничного варенья, она сказала, что его нет. Мне известно, что в буфете стоят четыре банки, потому что я сам туда заглядывал, и вы, конечно, знаете, что оно там, но она-то этого не знает, ведь она сказала, что его нет. Ага, сатана, ты сам себя выдал.
То, что можно разговаривать с тетушкой так, как будто разговариваешь с сатаной, доставляло необыкновенное удовольствие, но Николас детским чутьем осознавал, что такого рода удовольствиями не следует злоупотреблять. Он шумно пошел прочь, а тетушку в конце концов вызволила из бочки кухарка, отправившаяся в огород за петрушкой.
Чай в этот вечер пили в зловещей тишине. Тетушка хранила ледяное молчание, вполне естественное для человека, который в продолжение тридцати пяти минут вынужден был томиться в унизительном и незаслуженном заточении в бочке. Что до Николаса, он тоже молчал с видом человека, которому есть о чем подумать. Вполне может быть, размышлял он, что охотник сумеет спастись со своими гончими, в то время как волки будут пировать, пожирая раненого оленя.
Чернобурка
– Ты чем-то озабочена, дорогая? – спросила Элеонора.
– Да, это действительно так, – призналась Сюзанна, – хотя, лучше сказать, расстроена. Видишь ли, на следующей неделе у меня день рождения и…
– Везет же людям, – прервала ее Элеонора. – Мой день рождения только в конце марта.
– Так вот, из Аргентины только что приехал в Англию старый Бертрам Найт. Это дальний родственник моей матери. Он так богат, что мы старались никогда не упускать это родство из виду. Мы годами не виделись и ничего не слышали о нем, но стоило ему появиться, как мы снова вспоминали о дядюшке Бертраме. Не могу сказать, чтобы когда-нибудь от него была хоть какая-то польза, но вчера заговорили о моем дне рождения, и он спросил меня, какой подарок мне хотелось бы получить.
– Теперь мне понятно, отчего ты расстроена, – заметила Элеонора.
– В таких случаях, – сказала Сюзанна, – как правило, все мысли исчезают. Кажется, на свете нет ничего такого, что бы хотелось иметь. Тут как-то в Кенсингтоне я видела статуэтку из дрезденского фарфора, что-то около тридцати шести шиллингов. Позволить себе такую вещь я не могу. Я уже принялась было описывать Бертраму эту статуэтку и чуть не назвала ему адрес магазина, когда мне вдруг пришло в голову, что тридцать шесть шиллингов – до смешного ничтожная сумма для человека с его-то громадным состоянием. Для него истратить тридцать шесть шиллингов – все равно что нам с тобой купить букетик фиалок. Не хотелось бы показаться жадной, но упустить свое я не хочу.
– Вопрос в том, – сказала Элеонора, – что