Гай Крисп – Сочинения (страница 29)

112. (1) На следующий день царь вызывает к себе Аспара, посла Югурты, и говорит ему, что он через Дабара узнал от Суллы, что на определенных условиях[634] можно положить конец войне; поэтому пусть Аспар выяснит, каковы намерения царя. (2) Аспар с радостью выезжает в лагерь Югурты; затем, все выяснив у него, через восемь дней он спешит обратно к Бокху и сообщает ему, что Югурта готов исполнить все, что от него требуется, но не доверяет Марию, ибо раньше мир, который заключали римские полководцы, часто нарушался. (3) Но если Бокх думает об их общих интересах и установлении прочного мира, то пусть постарается, чтобы все собрались вместе будто бы для переговоров о мире, и там выдаст ему Суллу; когда в его власти окажется такой муж, вот тогда по постановлению сената или народа и будет заключен договор — ведь не оставят они в руках врага знатного человека, который стал жертвой не трусости, а своей преданности государству.

113. (1) После долгого размышления мавр в конце концов обещал сделать именно так, но колебался ли он для вида или искренне, мы так и не узнали — в большинстве случаев в своих желаниях цари столь же непостоянны, сколь и беспощадны, и часто противоречат сами себе. (2) Когда определили время и место встречи, Бокх вызывал к себе для переговоров о мире то Суллу, то посла Югурты, был приветлив с ними, обоим обещал одно и то же; они в равной мере радовались и были исполнены добрых надежд. (3) Но накануне дня, назначенного для переговоров, мавр собрал ночью друзей, но тут же отослал их, изменив первоначальное решение, и, говорят, долго размышлял в одиночестве, причем выражение его лица и глаз менялось вместе с настроением, что, разумеется, несмотря на его молчание, выдавало его тайные мысли. (4) Наконец, он все-таки велит позвать Суллу и, следуя своему плану, готовит засаду нумидийцу. (5) Когда наступил день и Бокху донесли, что Югурта неподалеку, он в сопровождении нескольких друзей и нашего квестора как бы в знак уважения выходит навстречу Югурте и поднимается на холм, превосходно видный всем, кто скрывался в засаде. (6) Нумидиец с большой свитой приближенных, как договорились — безоружных, поднимается туда же, и по данному знаку на него тотчас бросаются со всех сторон. (7) Спутников его перебили, Югурту в оковах выдали Сулле, и тот доставил его Марию[635].

114. (1) В это же время наши полководцы Квинт Цепион и Марк Манлий потерпели поражение от галлов[636]. (2) Вся Италия трепетала от страха. И тогда, и в наши дни римляне считали, что весь мир склоняется перед их доблестью, с галлами же они сражаются за свое существование, а не ради славы. Но вот приходит известие, что война в Нумидии закончена и что Югурту в оковах везут в Рим. Мария заочно избирают в консулы[637] и назначают ему провинцией Галлию; в январские календы он как консул с великой славой справил триумф. (4) И с этой поры все надежды на благополучие государства связывали с ним[638].

ИСТОРИЯ

РЕЧИ И ПИСЬМА

I. РЕЧЬ КОНСУЛА ЛЕПИДА К РИМСКОМУ НАРОДУ

(1) Милосердие и честность ваши, квириты, которые делают вас столь великими и славными среди других народов, внушают мне величайший страх перед тиранией Луция Суллы[639]: как бы вы, не веря, что другие способны на то, что сами вы считаете преступным, не стали жертвой обмана, особенно потому, что у него вся надежда на злодейство и вероломство и он чувствует себя в безопасности лишь тогда, когда подлостью и бесчестностью превзойдет худшие ваши опасения, чтобы вы, охваченные ими, в своем бедственном положении отказались от стремления отстаивать свободу, а вернее, чтобы вы, если будете настороже, скорее старались уберечься от опасностей, чем мстить. (2) Что касается его приспешников, людей с громкими именами, чьи предки оставили вам прекрасные примеры, то не могу в достаточной степени выразить свое изумление тем, что они за свое владычество над вами должны быть в рабстве и необоснованно предпочитают и то и другое свободному существованию при полноправии. (3) Достославные потомки Брутов, Эмилиев, Лутациев[640], рожденные, чтобы уничтожить все, что их предки создали своей доблестью! (4) Ибо что защитили мы от Пирра, Ганнибала, Филиппа и Антиоха[641], как не свободу и не свои домашние очаги, какие право подчиняться одним лишь законам? (5) И все захватил этот горе-Ромул[642], словно отнял это у чужеземных племен, не насытившийся гибелью стольких солдат, консула и других граждан, павших из-за изменчивого боевого счастья. Но он еще более жесток, ибо большинство людей, добившись успеха, сменяет гнев на милость. (6) Более того, он, на человеческой памяти единственный, придумал казни для будущих поколений, которым бесправие было определено раньше, чем жизнь[643], и — о величайший позор! — из-за тяжести своих злодеяний он до сих пор чувствовал себя в безопасности, если вы в страхе перед еще более тяжким рабством даже не стремитесь вернуть себе свободу.

(7) Действовать надо, то есть выступить против этого, квириты, дабы снятые с вас доспехи[644] не оставались в руках этих людей; нельзя мешкать и давать обеты, призывая богов на помощь, разве что вы надеетесь на то, что Сулла уже испытывает отвращение к своей тирании или стыдится ее и преступным образом приобретенную власть намерен сложить с себя с большим риском, чем тогда, когда ее приобретал. (8) Но он пал так низко, что считает достославным только то, что безопасно, а все, что обеспечивает ему господство, — честным. (9) Поэтому пресловутого спокойствия и досуга при свободе[645] — того, что многие честные люди предпочитали трудам, связанным с почестями, — больше не существует; (10) ныне, квириты, надо быть рабом или повелевать, испытывать страх или внушать его!

(11) Чего еще нам ждать? Какие человеческие законы уцелели[646], какие божеские не оскорблены? Римский народ, еще недавний повелитель народов, теперь, лишенный верховной власти, славы, прав, возможности существовать и презираемый, больше не получает даже пищи, положенной рабам. (12) Большинство союзников и латинян, которым за многие выдающиеся заслуги были вами дарованы гражданские права, лишились их по воле одного человека, и домашние очаги ни в чем не виновного народа несколько его приспешников захватили в качестве платы за свои преступления. (13) Во власти одного человека законы, правосудие[647], государственная казна, провинции, цари — словом, право жизни и смерти над гражданами. (14) В это же время вы видели людей, принесенных в жертву, и могилы, оскверненные кровью сограждан[648]. (15) Что еще остается мужам, как не покончить с противозаконием или с честью умереть, потому что природа определила один конец всем смертным, даже тем, кто защищается с оружием в руках, и никто, кроме тех, у кого бабья натура, не ждет безропотно своего последнего часа.

(16) Но если послушать Суллу, то я мятежник, раз осуждаю награду тем, кто учинил смуту, и сторонник войны, поскольку требую восстановить права мирного времени. (17) Если верить ему, то вам обеспечены неприкосновенность и безопасность при осуществлении своей верховной власти только в том случае, если пиценец Веттий[649] или письмоводитель Корнелий[650] будут тратить захваченное ими чужое имущество, если вы одобрите все проскрипции, обрушившиеся на невинных людей, пострадавших из-за своего богатства, жестокие казни знаменитых мужей, безлюдье в Городе после бегства и резни, распродажу и раздаривание имущества несчастных граждан, словно это добыча, захваченная у кимвров[651].

(18) Сулла обвиняет меня в том, что я завладел имуществом жертв проскрипций. Право, наибольшее из его преступлений — в том, что ни я, ни кто-либо другой не чувствовали себя бы достаточно безопасно, если бы поступали честно[652]. Но то, что я тогда приобрел в страхе, оплатив его, я, полноправный собственник, все же возвращаю, и намерение мое — не допускать, чтобы имущество граждан было чьей-либо добычей. (19) Довольно и того, что мы претерпели и навлекли на себя своим безумием, — что римские войска были втянуты в междоусобицы и что оружие было направлено против нас самих, а не против чужеземцев. Да будет предел всем преступлениям и оскорблениям! Ведь Сулла настолько далек от раскаяния в них, что считает их делом славы и с вашего дозволения готов их совершать с еще большей дерзостью.

(20) И я теперь боюсь не вашего мнения о Сулле, но вашей нерешительности, как бы вы, каждый ожидая, что начнет другой, заранее не оказались не столько в его власти, нестойкой и подорванной, но в плену собственной нерадивости, которая и позволяет ему грабить и, в меру его наглости, казаться счастливым. (21) Ибо кто, кроме его запятнанных преступлением приспешников, поддерживает его, кто не хочет всяческих перемен с сохранением одной лишь победы? Не солдаты ли, чьей кровью добыты богатства Тарулы и Сцирта, худших из рабов? Или граждане, которым при выборах магистратов предпочли Фуфидия, гнусную служанку, позорище для всех должностей?[653] (22) Величайшую уверенность поэтому внушает мне победоносное войско, которое за свои многочисленные раны и труды не получило ничего, кроме тирана, (23) разве только что войска наши выступили, чтобы оружием ниспровергнуть власть трибунов[654], добытую их предками, и самим вырвать у себя права и правосудие[655], разумеется, за превосходную плату — ведь они, сосланные на болота и в леса[656], понимают, что оскорбления и ненависть достаются им, а награды — кучке людей.