Гай Кей – Все моря мира (страница 70)
Они бежали. Так, как не бежал олень. Они неслись сквозь туман, словно не было никакого бога за солнцем, никакого света, никакого укрытия – в лесу, в жизни, в мире. Ничего, что могли бы понять смертный мужчина или смертная женщина, заброшенные в это время на некоторое неопределенное количество дней и ночей.
Возможно, они понимали только одно: им
Это был не их выбор. Это было разрешение.
Фолько хотел помолиться перед тем, как они вернутся во дворец. Ления обнаружила, что она тоже этого хочет. Леора, подумала она, это одобрила бы, но девочка не ответила, когда она мысленно окликнула ее. Она очень испугалась, когда их накрыл туман. И как можно было не испугаться, думала Ления, особенно если ты ребенок?
Ей показалось –
– Вы… ясно его видели? – спросила она Фолько д’Акорси. Ей было необходимо задать этот вопрос.
– Нет, – слишком быстро ответил он.
Они вошли в огромное, роскошно украшенное святилище бога в центре Мачеры. Она увидела изображенного на куполе Джада, золотого и благожелательного, в колеснице, запряженной четверкой лошадей. Голубое небо, мягкие белые облака. Эта картина внушала уверенность и спокойствие.
Туман снаружи исчез. Как только они выехали из леса. Когда они возвращались в город, солнце снова сияло так, словно вовсе не исчезало. Сейчас оно лилось сквозь окна в куполе святилища и разноцветные витражи. Кругом стояли статуи. Пол был из роскошного мрамора по крайней мере трех цветов, и колонны тоже. Она увидела семейные капеллы по обеим сторонам, много золота на оградах, отделяющих их от зала. Золото повсюду. Мачера – богатый город. Необходимо демонстрировать миру свое богатство, потому что оно означает власть, а власть может тебя защитить.
Может. Но не всегда. Иногда встречаются более могущественные люди, города. Встречаются те, кто предъявляет права на то, чем ты владеешь. Они только что видели такую попытку в Фиренте.
Именно поэтому, из-за того дня, ей сейчас принадлежит палаццо в Фиренте.
Мир невозможно объяснить, опять подумала Ления. Ее мысли все время возвращались к этому. Должно быть, глупо даже пытаться понять его. Или эта мысль и есть настоящая глупость? Разве не нужно хотя бы пытаться найти смысл своей жизни?
Но что можно вынести из увиденного (почти увиденного) ими сегодня утром и как с этим поступить? Заключить, что мужчины и женщины живут в мире подобно детям, какими бы могущественными они себя ни считали? Что нужно бесконечно просить о милосердии, есть надежда на него или нет?
Сейчас в святилище не было службы. Разумеетя, огромное помещение не пустовало – оно никогда не пустовало, – но в нем было тихо. Вдалеке слышались голоса, слова молитв, шаги, но тихие, похожие на слабое эхо. Ления опустилась на колени рядом с Фолько д’Акорси и, следуя за его низким голосом, прочла одну из самых старых, самых простых молитв: именно ту, о которой она сама думала… ту, что обращают к Джаду, прося о милосердии для его детей в мире, который он сотворил. Она знала эту молитву с детства, читала ее вместе с матерью, когда ложилась вечером спать.
В ее жизни было мало милосердия. Как и в жизни ее матери и отца.
Или это слишком неблагодарная мысль? Посмотрите, где она сейчас. Посмотрите, где ее брат. Возможно, Джаду просто нужно было время или он решил не спешить?
Стоящий рядом Фолько сжимал в руках солнечный диск. Ления не носила такого диска. Она решила, что купит его сегодня, или, может быть, в Фериересе, и опять станет носить его на шее, как в детстве.
Они сегодня встретились с чем-то первобытным и непостижимым, она никогда не посмеет этого отрицать, кем бы ни было то чудовищное создание, которое убило белого оленя в тумане.
«Нам не полагалось находиться здесь и видеть это», – сказал тогда правитель Акорси.
Она не знала, прав ли он. И не надеялась когда-нибудь узнать.
Они вместе молились, а потом остались стоять на коленях, молча.
В этой тишине Лении Серрана внезапно показалось, что она слышит пение. Оно часто звучит в святилищах, неважно, идет служба или нет, но сейчас было иначе. Она не могла понять, откуда доносится голос, ей казалось, что он над ней, витает в воздухе и…
Невозможно было не слушать. Или пытаться не слушать. Точно так же, как невозможно было не видеть в том лесу. Или пытаться не видеть. Фолько ничем не показывал, что слышит то, что слышит она. Его глаза оставались закрытыми, он молча молился. Образованный, набожный, жестокий мужчина, подумала она. Противоречия их времени. Но кто-то же пел, женским голосом, в воздухе над ней, и Ления не могла –
Она подумала, что точно так же было недавно в тумане. Нечто почти увиденное. Нечто почти услышанное.
И она снова исчезла. Ребенок. Больше, чем ребенок.
Юная Леора Саккетти вырастет и превратится в женщину, которую многие добродетельные и могущественные люди будут очень уважать – задолго до конца ее долгой жизни – за ее мудрость и сострадание и за ее преданность богу.
В огромном святилище Мачеры Ления Серрана думала о тех дарах, которые она получила этой весной, в том числе о невозможной потусторонней связи с девочкой из Бискио. И ей только что позволили увидеть мельком еще кое-что из потустороннего мира. И почти услышать что-то сейчас. Почти. Станет ли это ее жизнью? Ее судьбой? Или…
– Нам не всегда нужно понимать. – Она произнесла это вслух.
Фолько повернул голову и посмотрел на нее своим единственным глазом. Приглушенный свет, тихое святилище. Снова шаги в отдалении. Кто-то молится слева от них.
– Нелегкая для меня мысль, – наконец сказал он. – Моя натура такова, что мне необходимо понимать. Но, думаю, вы правы. – Он встал. – Я должен сделать еще кое-что, я всегда делаю это, когда оказываюсь здесь, потом мы можем идти. И мы должны завтра уехать.
Она тоже встала:
– Подальше от дворца Мачеры или от того леса?
Он лукаво улыбнулся; Ления подумала, что теперь он чуть больше похож на себя самого. И поняла, что она тоже.
– И там, и там свои опасности.
– Вы слышали… слышали, как кто-то пел? – спросила она. – Только что?
– Не слышал. А вы слышали?
Она кивнула. Этого она тоже не посмела бы отрицать. Но он больше не задавал ей вопросов.
Дело, о котором он говорил, заключалось в том, чтобы зажечь свечу перед солнечным диском в самой большой из боковых капелл. Ления не прошла вслед за ним за ограждение. Внутри капеллы стояли каменные гробницы с вырезанными на них именами, которых она не могла разглядеть. Две статуи высоких мужчин в доспехах. Очень большая фреска на одной из боковых стен. Ления видела ее с того места, где стояла. Женщина на коне. У нее были распущенные рыжие волосы, в руке она держала меч. Вероятно, это работа прославленного художника, подумала Ления, учитывая то, где они находятся, но прожитая ею жизнь не научила ее понимать живопись и разбираться в художниках. Одно из многих подобных ограничений. Как лошади. Или, может быть, счастье.
Их последняя ночь во дворце прошла без приключений, хотя Ления слышала, как Фолько велел Джану поставить телохранителя возле ее двери. После прощального пиршества играла музыка. Некоторые придворные танцевали для герцога и герцогини Мачеры. Люди не говорили об утреннем тумане, по крайней мере открыто. Только они с Фолько тогда отстали от других.
Утром они отправились в Фериерес, ко двору короля в Оране.
Там тоже произошли события. Кто-то умер.
Неожиданно оказалось, что у Рафела верный глаз и что он способен на ощупь определить качество тканей; к тому же он быстро разобрался в особенностях текстильной торговли (во многих случаях весьма прибыльной) в разных странах мира.
Купец-киндат из Фиренты, Карденьо бен Заид, помог ему научиться. Щедрый человек, его семья тоже была родом из Эспераньи. И Антенами Сарди, чья семья начинала с торговли тканями, прежде чем заняться банковским делом, был внимателен, явно радуясь тому, что Рафел живет в Фиренте. Он был добродушен, приветлив, скор на улыбку. Теперь, думал Рафел, после гибели брата, на него ляжет бремя новой роли. Это его изменит – сильно или только отчасти, и как именно, еще предстоит увидеть.
Он обсудил с Антенами один частный вопрос и предпочел не переезжать в то палаццо, которое ему предложили. Он был киндатом, и это по-прежнему определяло его положение в этом мире. В Фиренте под управлением Сарди киндатов терпели, но все же ожидали, что они будут жить в своем квартале, за рекой, среди себе подобных, а терпимость имеет свойство изнашиваться. Рафел считал, что, если он примет палаццо, это привлечет слишком большое внимание.
Ожидалось также, что он не будет ездить верхом, но он делал это вместе с Фолько д’Акорси, и после, когда его сопровождали в Бискио. И в Маджрити тоже. Статус посланника, пусть и малозначительного, халифа Альмассара давал некоторые преимущества. То время закончилось. Он полагал, что так же могут оборваться его связи с семьей Сарди, и чувствовал, что лучше проявить осторожность. Влиятельные друзья нужны, думал Рафел бен Натан, если хочешь выжить и подняться, сохранив свою веру, но нужна и осмотрительность.