Гай Кей – Львы Аль-Рассана (страница 40)

В каком-то смысле он тоже был правителем и мог бы иметь свой гарем. В Аль-Рассане бен Аврен считался принцем киндатов, и хотя он горячо отрекался от этого титула – что было предусмотрительно, учитывая недоброжелательное внимание к нему со стороны ваджи, – он имел право его носить.

Был он правителем или нет, но Джеана отказывалась спать с мужчиной, который явно считал, что имеет на это полное право.

Она постаралась дать ему это понять как можно яснее в тот первый вечер, когда он пригласил ее поужинать в его личных апартаментах во дворце. В комнате присутствовали двое музыкантов. Было очевидно, что они должны остаться и после ужина и продолжать играть, пока визирь и его гостья будут развлекаться.

Но это не входило в намерения Джеаны.

Мазура бен Аврена ее сопротивление, казалось, только позабавило. Он удовольствовался тем, что после ужина пил с ней сладкое вино и ел маленькие пирожные, рассказывал байки о ее отце, которого хорошо знал, и со всей тщательностью выпытывал ее мысли по поводу возможного развития событий в Фезане, в общине киндатов и в городе вообще. Прежде всего он был визирем Рагозы и ясно давал ей это понять.

Он также дал ей ясно понять, что считает ее сопротивление временным явлением и рассматривает его скорее как притворство. В тот год ему исполнилось пятьдесят семь лет: он был подтянутым и крепким, с густыми седыми волосами под мягкой синей киндатской шапочкой. У него была аккуратно подстриженная, надушенная борода, хорошо поставленный задумчивый голос, он без запинки мог переходить от бесед о поэзии к обсуждению военной стратегии. И еще в его темно-карих глазах с тяжелыми веками безошибочно читался взгляд мужчины, который привык сам ублажать женщин и получать то же от них.

После этого случались такие дни и ночи, когда Джеана спрашивала себя, не является ли ее сопротивление проявлением гордыни. Бо́льшую часть времени она так не думала. Бен Аврен, каким бы интересным и любезным собеседником он ни был, обращал свой оценивающий взор на слишком многих женщин. Фактически на всех женщин. Он, несомненно, не проводил ночи в целомудренном отчаянии в ожидании ее благосклонности. Приходилось лишь восхищаться его жадной всеядностью. Немногие мужчины его возраста могли похвалиться подобным аппетитом – не говоря уже о возможности насытить этот аппетит.

Его веселое изумление по поводу ее отказа не угасало; он также не прекращал своих остроумных, элегантных ухаживаний, и за его учтивостью всегда таилось приглашение. Ни малейшего намека на гнев или насилие. В конце концов он был одним из самых утонченных людей в Аль-Рассане. Нередко он интересовался ее отношением к тем или иным вещам, и это было лестно. Она отвечала очень осторожно и не слишком поспешно.

Со временем Джеана начала замечать в себе перемены, касавшиеся ее мнения о разных проблемах. Она обнаружила, что предвидит вопросы Мазура и заранее обдумывает ответы. Казалось, он всегда прислушивается к ней, что было большой редкостью в жизненном опыте Джеаны.

Все уже привыкли к тому, что визирь регулярно принимает нового придворного лекаря в зале приемов или в других местах. Все придворные и даже эмир Бадир, казалось, знали, что бен Аврен настойчиво добивается ее благосклонности. Очевидно, это их забавляло. То, что она была женщиной одной с ним веры, делало этот открытый взглядам танец все более увлекательным по мере того, как лето уступало место осени и мода на одежду при дворе менялась вместе с изменением листьев в садах и в лесах за стенами дворца.

Джеане не слишком нравилось забавлять кого бы то ни было, но она не могла отрицать, что ей приятно пребывание при столь утонченном дворе, как этот. Она также не могла пожаловаться на недостаток уважения к себе как к профессионалу. Сначала имя отца гарантировало ей такое отношение, а потом его укрепили ее собственные неспешные и уверенные действия.

Потом вместе со всем своим отрядом прибыл Родриго Бельмонте, высланный из Вальедо после известных ей событий. Кажется, День Крепостного Рва и сожжение Орвильи изменили не только ее жизнь.

Снова все начало меняться. Альвар ушел жить в казармы вместе с остальными солдатами Родриго, а она осталась одна, с Веласом. С уходом джадита Джеана почувствовала одновременно облегчение и сожаление. Второе ее несколько удивило. Его чувства к ней были слишком очевидными и явно более глубокими, чем она надеялась: то была не просто мимолетная страсть юноши к первой возлюбленной.

Альвар де Пеллино испытывал нечто большее, и Джеана вынуждена была признать, что во время настойчивой осады визиря, когда гордость не позволила ей лечь к нему в постель, она подумывала о том, чтобы снова найти убежище у своего воина-джадита. Но он не был ее воином и заслуживал лучшего отношения с ее стороны. Пусть Альвар был молод, но Джеана ясно видела, почему Родриго Бельмонте взял его с собой на юг, а потом позволил ему одному сопровождать ее в Рагозу. Но если бы она хотела семейной жизни, она могла бы уже наладить ее в Фезане, выбрав кого-то из множества мужчин-киндатов, вместо того чтобы связывать свою судьбу с джадитом с севера.

Возможно, настанет день, когда она пожалеет о принятых решениях, и о непринятых тоже, и о дорогах, которые вывели ее далеко за пределы лучшего брачного возраста и оставили одну, но этот день еще не настал.

Их маленький дом и приемная после ухода Альвара стали казаться тихими и опустевшими. Она приобрела привычку обсуждать с ним события прошедшего дня. «Как это по-семейному», – не раз насмешливо думала она. Но правда заключалась в том, что очень часто те мысли, которые она позже излагала визирю, принадлежали Альвару и были высказаны поздно вечером, за бокалом вина.

Даже Велас, кажется, скучал по молодому джадиту; Джеана не ожидала, что между ними возникнет дружба. Распевая торжественные гимны солнечного бога, джадиты Эспераньи на протяжении долгих веков истребляли киндатов, а в чуть менее кровожадные времена заставляли их менять веру или превращали в рабов. При такой истории зарождение дружбы еще менее вероятно, чем торжество любви.

Но трудно было испытывать столь долгую, тяжелую обиду по отношению к Альвару де Пеллино. Или к Родриго Бельмонте, если на то пошло. Капитан все еще хотел заполучить ее лекарем в свой отряд. Он ясно дал это понять, как только появился в городе. Он сказал, что это одна из причин его решения приехать именно сюда. Джеана в это не верила, но все же он это сказал, а она знала, как важно иметь в боевом отряде хорошего лекаря и как трудно его найти.

Она помнила ночную поездку вместе с ним через земли к северу от Фезаны и от реки, когда за их спинами горела Орвилья и мертвые тела лежали на траве. Она помнила слова, сказанные позже у костра в лагере. Он тоже их помнил, она видела это в его серых глазах. Родриго по-прежнему вел себя совсем не так, как Джеана ожидала.

Она дразнила его во время того ночного переезда под двумя лунами, позволив своим ладоням скользнуть вниз по его бедрам. Она была раздражена и нарочно провоцировала его. Теперь она бы не рискнула повторить подобное. Она даже не могла поверить, что тогда решилась на это. Альвар рассказал ей, что Капитан женат на самой красивой женщине Вальедо.

Родриго в ту ночь у Фезаны говорил о своей жене так, словно она была кошмарной бабой. У него было странное чувство юмора. Альвар его боготворил. Весь отряд его боготворил. Это бросалось в глаза и говорило о многом.

После его приезда они беседовали редко, и только в присутствии посторонних. И как раз в присутствии многих людей, в том числе и визиря бен Аврена, Родриго снова заявил о своем намерении зачислить ее в свой отряд. Мазур наблюдал за ними. Визирь высоко поднял свои выразительные брови, но позднее, когда они остались наедине, не заговорил об этом. Джеана тоже.

В первые, мягкие осенние дни Родриго обычно уезжал из города со своим отрядом или его частью, отправляясь в давно назревшие мелкие походы против банд разбойников на северо-востоке. Потом он устроил демонстрацию силы в небольшом, но важном городе Фибас, лежащем у перевала, ведущего в Фериерес. Рагоза контролировала Фибас и получала с него налоги, но у короля Халоньи Бермудо явно были свои планы на этот город.

Он уже предъявил первые требования о дани, беря пример со своего племянника из Вальедо, который собирал париас с Фезаны. Джадиты становились все смелее. Вспомнив разговор при лунах у костра, Джеана однажды спросила Мазура, как долго, по его мнению, продержатся повелители городов Аль-Рассана. На этот вопрос он не ответил.

Родриго ясно дал понять, что хочет взять Джеану лекарем в свой отряд на время тех первых походов. Она понимала, что он считает это испытанием для них обоих. В каком-то смысле решение не принадлежало ей самой. Она могла принять предложение или отказаться, но не сделала этого, желая посмотреть, что произойдет. Эмир Бадир обещал своему новому командиру наемников, что обдумает этот вопрос, а потом поспешно увеличил обязанности Джеаны при дворе. Она понимала, что это дело рук Мазура. И не знала, сердиться ей или смеяться. По условиям своего контракта она вольна была уйти, если пожелает, но они решили сделать этот шаг сложным для нее. Родриго, который осенью то уезжал из города, то возвращался в него, выжидал.