Гай Кей – Львы Аль-Рассана (страница 39)

Он не делал из этого большой проблемы. Он любил Джеану бет Исхак, лекаря из народа киндатов. Это было существующим фактом, таким же, как место, где восходит божье солнце по утрам, или правильный способ парировать удар мечом слева по своим коленям. Шагая по переполненным улицам Рагозы, Альвар чувствовал себя гораздо более взрослым, чем тогда, когда летом отправился вместе с Родриго Бельмонте на юг за данью.

Сейчас наступила осень. Ветер с севера, с озера Серрана, по утрам был холодным, а иногда, по ночам, резким и ледяным. Все солдаты носили плащи, а под ними два слоя одежды, когда заступали на дежурство после захода солнца. Не так давно, на рассвете, после ночи на северо-западной стене, Альвар увидел на мачтах и шпангоутах рыбацких лодок в гавани ободки бледного инея под лучами полной голубой луны.

На следующее утро листья дубов в восточных лесах загорелись багрянцем и золотом, ослепительно сверкая в первых лучах солнца. На западе Серранские горы, которые охраняли Рагозу от войск Картады, а до того – в дни Халифата – от Силвенеса, надели шапки снега на вершины. Снег продержится до самой весны. Перевал, по которому они проехали с Джеаной и Веласом, был единственным открытым круглый год. Обо всем этом ему рассказали друзья в тавернах джадитов или харчевнях на базаре.

Теперь у него здесь появились друзья. Он не ожидал этого, но вскоре после их приезда стало очевидно, что он далеко не единственный воин-джадит в Рагозе. Наемники стремились туда, где были деньги и работа, а в Рагозе имелось и то, и другое. Надолго ли – никто не знал, но в то лето и осень город на озере Серрана служил домом для самого пестрого сборища воинов из Халоньи и Вальедо, и более дальних Фериереса, Батиары, Карша, Валески. Светловолосые, бородатые великаны-каршиты с далекого севера общались – и часто ссорились – с худыми, гладко выбритыми, вооруженными кинжалами людьми из опасных городов Батиары. Утром на базаре можно было услышать полдюжины разных языков. Альвар все свободнее говорил по-ашаритски и теперь умел ругаться на двух каршитских диалектах.

В тот день, когда они расстались, сэр Родриго отошел с Альваром немного в сторону и сказал, что ему нет особой нужды спешить домой. Он позволил ему задержаться в Рагозе и велел посылать письма с отчетами с каждым купцом, едущим в сторону Вальедо.

Капитан войска Бадира призвал к себе Альвара на третий день после их приезда. Это было хорошо управляемое, очень дисциплинированное войско, несмотря на всю его пестроту. На Альвара обратили внимание, как только они въехали в ворота. Конь и доспехи, которые достались ему в Орвилье, были слишком хороши для него и не могли остаться незамеченными. Его строго допросили, назначили ему жалованье и приписали к отряду. Через несколько дней ему позволили покинуть казарму и жить вместе с Джеаной и Веласом в квартале киндатов, что его удивило. В Эстерене не могло произойти ничего подобного.

Разгадка заключалась в положении Джеаны. Ее сразу же взяли ко двору, назначив новым лекарем эмира и его пресловутого визиря-киндата Мазура бен Аврена. Ее официальная должность при дворе – в Рагозе, как и во всем остальном мире, – давала ей определенные привилегии.

Ничто из этого, однако, не помешало Альвару не по своей воле ввязаться в три драки в течение первых двух недель после того, как он покинул казармы и поселился в их доме. То же самое происходило повсюду: у солдат собственный кодекс, какие бы указы ни издавали при дворе, а молодым воинам, пользующимся особыми привилегиями, нужно быть готовыми подтвердить свое право на них.

Альвар дрался. Не на смерть, так как это было запрещено в городе, который нуждался в наемниках, но он ранил двоих и получил рану на внешней стороне правой руки, которая ненадолго обеспокоила Джеану. Стоило получить эту рану и оставшийся после нее шрам ради того, чтобы видеть ее тревогу. Альвар ожидал и ран, и шрамов; он был солдатом, и выбранный им жизненный путь предполагал такие вещи. Вдобавок к этому все знали, что он находится в Рагозе в качестве представителя отряда Родриго Бельмонте, и он дрался с сознанием того, что защищает честь воинов Капитана и утверждает их превосходство над всеми другими воинами мира. Он нес это бремя в одиночку, с тревожным чувством ответственности.

До тех пор, пока в конце того же лета сам сэр Родриго не приехал в Рагозу через перевал на своем черном коне со ста пятьюдесятью воинами и торговцем шелком. Знамена Бельмонте и Вальедо развевались на ветру, когда они подъезжали к городским стенам по берегу озера.

Тогда все изменилось. Все начало меняться повсюду.

– Клянусь святым господом! – в ужасе воскликнул Лайн Нунес, когда Альвар явился к нему в тот первый день. – Посмотрите-ка на него! Этот парень сменил веру! Что я скажу его несчастному отцу?

Капитан окинул одежду Альвара насмешливым взглядом и сказал только:

– Я получил три доклада. Кажется, ты хорошо справился. Расскажи подробнее, как тебя ранили и что ты в следующий раз сделаешь иначе.

Альвар расплылся в улыбке до ушей – его окатило теплой волной, словно он глотнул неразбавленного вина, – и выполнил пожелание Капитана.

Теперь, какое-то время спустя, пробегая по базару ясным осенним утром под голубым небом, чтобы найти Джеану и сообщить ей большие сегодняшние новости, он знал, что его узнают, ему завидуют и даже слегка его опасаются.

Теперь уже никто не вызывал его на поединок. Прославленный сэр Родриго Вальедский, ссыльный, принял предложение эмира Бадира, заключил контракт на колоссальную сумму и получил деньги за год вперед, что было почти неслыханным делом.

Теперь люди Родриго стали воинами Рагозы, передовым отрядом войск, которые обязаны были обеспечивать порядок в городе и его окрестностях, сдерживать растущие амбиции Халоньи и Картады и дерзкие набеги вожака разбойников ибн Хассана из его южной крепости Арбастро. Жизнь в Рагозе была сложной и многогранной.

В то утро жизнь казалась юному Альвару де Пеллино великолепной, а блестящая, просвещенная Рагоза эмира Бадира – самым цивилизованным городом в мире, и кто бы посмел это оспаривать?

Альвару приходилось бывать во дворце вместе с Джеаной и несколько раз с Родриго. Прямо через дворец протекал ручей, дававший воду внутренним садам и дворикам. Его пустили – Альвар так и не понял, каким образом, – через самый большой пиршественный зал.

Во время своих пышных пиров эмир Бадир – себялюбивый сибарит и человек, несомненно, большой хитрости – любил, чтобы еду сплавляли на подносах по течению этого ручья. Затем подносы поднимали из воды полуголые рабы и подавали кушанья гостям эмира, возлежащим на ложах на манер древних. Альвар написал родителям письмо и рассказал об этом; но знал, что они ему не поверят.

Обычно он старался не бежать по улицам – это было слишком по-ребячески, слишком несолидно, – но известия этого утра были огромной важности, и ему хотелось самому сообщить их Джеане.

Огибая палатку с кожаными изделиями, он поскользнулся и схватился за опорный шест, чтобы удержаться на повороте. Шест закачался, навес опасно наклонился. Ремесленник, которого Альвар знал, привычно выругал его в ответ на брошенное через плечо извинение.

Джеана и Велас должны были находиться в своей палатке на базаре. Она продолжала практиковать так же, как ее отец и она сама в Фезане. Хотя Джеана получала приличное вознаграждение во дворце, она всегда принимала пациентов в палатке на рынке в базарное утро и у себя в приемной два раза в неделю во второй половине дня. Необходимо, чтобы лекаря знали за стенами дворца, объяснила она Альвару. Этому ее учил отец. При дворе лекарь так же легко может выйти из моды, как и войти в нее. Неразумно лишаться других пациентов.

Велас рассказал Альвару о том, что случилось с отцом Джеаны.

До приезда Родриго они приобрели привычку иногда вместе ужинать по вечерам, когда Джеана уходила во дворец, а Альвар был свободен от дежурства или патрульной службы. В ту ночь, когда он услышал историю Исхака бен Йонаннона и младшего сына правителя Альмалика, Альвару в первый, но не в последний раз приснился сон, что он убил правителя Картады и вернулся через горный перевал в Рагозу, к Джеане, с известием, что темные, немые страдания ее отца отомщены.

Новость этого утра положила конец этим снам.

Джеаны не оказалось в палатке. Велас в одиночестве раньше времени закрывал помещение, убирал лекарства и инструменты. Она, должно быть, только что ушла: перед палаткой все еще толпились пациенты. Они перешептывались в страхе и возбуждении.

– Велас! Где она? У меня новости! – сказал Альвар, тяжело дыша. Он бежал сюда всю дорогу от западных ворот.

Велас оглянулся на него через плечо, выражение его лица трудно было понять.

– Альвар, мы уже получили известие из дворца. Альмалик умер. Забира из Картады находится здесь. Джеана ушла во дворец.

– Зачем? – резко спросил Альвар.

– Ее вызвал Мазур. Он хочет, чтобы она была рядом с ним сейчас, когда происходят такие события.

Это Альвар знал. И его это совсем не радовало.

Джеана испытывала здоровое наслаждение в тех крайне редких случаях, когда занималась любовью.

Она также обладала не менее здоровым чувством собственного достоинства. Широко известная истина о том, что Мазур бен Аврен, визирь Рагозы, был самым выдающимся членом общины киндатов в Аль-Рассане, самым прозорливым, самым хитроумным и самым щедрым, не противоречила тому столь же широко известному факту, что он был самым жадным до женщин мужчиной из всех известных Джеане лично или понаслышке, если не считать правителей с их гаремами.