Гай Кей – Львы Аль-Рассана (страница 41)

В нескольких походах его сопровождал Хусари ибн Муса. Бывший пациент Джеаны стал почти неузнаваем. Он уже не был тучным, рыхлым купцом, сильно похудев за один сезон. Он теперь выглядел моложе и жестче. Камни в почках, по словам Хусари, больше его не беспокоили. Он мог скакать верхом целый день и научился обращаться с мечом и луком. Теперь он носил широкополую кожаную шляпу джадитов даже в городе. Джеана насмешливо заметила, что они с Альваром, кажется, поменялись культурами. Когда эти двое впервые увидели друг друга, они рассмеялись, а потом задумались.

Джеана решила, что кожаная шляпа джадита стала для Хусари чем-то вроде эмблемы. Напоминанием. Он тоже дал клятву отомстить, и воспоминание об этом уменьшило ее удивление, вызванное переменами в нем. Он продолжал активно заниматься делами; он рассказал ей об этом однажды вечером, когда пришел на ужин в квартал киндатов, как когда-то приходил в дом ее отца. «Его посредники трудились по всему Аль-Рассану, даже здесь, в Рагозе, – прибавил он, пока слуга, нанятый Веласом, разливал им вино. – Просто у него теперь другие, более важные заботы, – сказал Хусари. – После Дня Крепостного Рва». Она осторожно спросила, какие дела он ведет в Картаде, но на этот вопрос он не ответил.

«Интересно, – думала Джеана, лежа в ту ночь в постели, – все эти мужчины, которые мне доверяют, не хотят отвечать на некоторые вопросы. За исключением Альвара, пожалуй». Она была совершенно уверена, что он ответил бы на любой вопрос, заданный ею. В этом мире темных интриг можно затосковать по прямодушию. Но для этого у нее был Велас. У нее всегда был Велас. Она не заслужила такого благословения. Джеана вспомнила, что это отец заставил ее взять с собой Веласа, когда она покидала родной дом.

Наряду со всем этим три других придворных лекаря ненавидели ее всей душой. Этого следовало ожидать. Женщина, да еще из киндатов, и ей отдает предпочтение визирь? Прославленный капитан джадитов стремится заполучить ее в свой отряд? Ей еще повезло, что они ее не отравили, писала она сэру Реццони в Соренику. Она попросила его продолжать писать ее отцу. Сообщила ему, что есть основания надеяться на получение ответа. Она сама писала домой дважды в неделю. В ответ приходили письма, написанные аккуратным почерком матери, наклонной скорописью киндатов, но иногда продиктованные отцом. Было похоже, что небольшие приятные события все еще происходят в этом мире.

Им она, разумеется, не послала свою шутку насчет опасности быть отравленной. Родители есть родители, и они начали бы бояться за нее.

В то осеннее утро, когда гонец от Мазура принес ей вести из Картады и пригласил следовать за ним ко двору, эта шутка уже не казалась ей столь остроумной.

Очевидно, кого-то все же отравили.

Во дворце Рагозы, когда Джеана явилась туда и прошла во Дворик Ручьев, где эмир ждал только что прибывшую гостью, лишь об этом и шептались.

Альмалик Картадский, называвший себя Львом Аль-Рассана, умер, и госпожа Забира – теперь не более чем его вдова – приехала этим утром без предупреждения в качестве просительницы к эмиру Бадиру. «Во время побега через горы ее сопровождал лишь один слуга», – прошептал кто-то.

На Джеану, которая проделала тот же путь всего с двумя спутниками, это не произвело впечатления. Но она никак не могла разобраться в своих чувствах по поводу более важной новости. Для этого ей еще понадобится немало времени. Пока что она смогла осознать лишь тот важный факт, что человек, которого она поклялась убить, каким-то образом принял смерть от руки Аммара ибн Хайрана – эта часть истории еще оставалась неясной, – а женщина, которая родила живого ребенка и сама выжила только благодаря отцу Джеаны, скоро должна войти под арку в дальнем конце этого сада.

За рамками этих двух ясных фактов в ее душе царило смятение, смешанное с чем-то вроде боли. Она покинула Фезану, чтобы сдержать клятву, но провела последние месяцы в этом городе, получая удовольствие от работы при дворе и, если быть честной, от льстящих самолюбию знаков внимания со стороны необычайно образованного человека, а также от той настойчивой борьбы, которая велась за право пользоваться ее профессиональными услугами. Получала удовольствие от жизни. И совсем ничего не предпринимала в отношении Альмалика Картадского и того обещания, которое дала себе в День Крепостного Рва.

А сейчас было уже слишком поздно. Теперь всегда будет уже слишком поздно.

Она стояла, по своему обыкновению, на самом берегу ручья, недалеко от Мазура, занимавшего место на островке, у правого плеча эмира. Сорванные ветром листья падали в воду и уплывали прочь. Как ни часто она бывала в этом саду при дневном свете и при свете факелов ночью, Джеана все еще способна была восхищаться его красотой. Цвели только поздние осенние цветы, но в лучах солнца падающие листья и те, что еще цеплялись за ветки, сверкали яркими красками. Она понимала, какое сильное впечатление мог произвести этот сад на того, кто видел его впервые.

Дворик Ручьев был спроектирован и построен много лет назад. Тот самый ручей, который пробегал через пиршественный зал, направили в этот сад и разделили на два русла, создав маленький островок среди цветов, деревьев и мраморных дорожек под резными арками. На этом острове, куда вели два мостика, сейчас сидел на скамье из слоновой кости эмир Рагозы, окруженный своими самыми важными придворными. Вдоль плавно изгибающейся дорожки, ведущей к одному из мостиков, выстроились под осенним солнцем остальные придворные Бадира в ожидании женщины, приехавшей из Картады.

На ветвях деревьев сидели птицы. Четыре музыканта играли на дальнем берегу ручья, который огибал островок сзади. В воде плавали золотые рыбки. На солнце было прохладно, но приятно.

Джеана увидела Родриго Бельмонте в противоположном конце сада, среди военных. Он вернулся из Фибаса за два дня до этого. Их глаза встретились, и она почувствовала себя беззащитной перед его задумчивым взглядом. Он не имел права так пристально рассматривать ее после столь короткого знакомства. Она внезапно вспомнила, как рассказала ему у того костра на фезанской равнине, что собирается сама разделаться с Альмаликом Картадским. Это напомнило ей о Хусари, который в ту ночь был там и высказал то же намерение. Сейчас его, наверное, одолевают такие же нелегкие мысли и чувства, что и ее.

«Если только кто-нибудь не сделает это раньше нас обоих», – сказал он той ночью. И кто-то это сделал.

Сейчас Хусари здесь не было. Он не занимал никакой должности при дворе. Джеана надеялась, что позже ей представится случай поговорить с ним. Она вспомнила о своем отце в Фезане и о том, что с ним сделал убитый правитель.

В дальнем конце сада, между колоннами кораллового цвета, появился герольд, одетый в зеленое с белым. Музыканты прекратили игру. Ненадолго воцарилась тишина, потом запела птица, прозвучала быстрая, дрожащая трель. Бронзовые двери распахнулись, и герольд провозгласил имя Забиры Картадской.

Она вошла под аркаду и подождала у колонн, пока герольд отойдет в сторону. Она прибыла без церемоний, всего с одним сопровождающим, своим слугой, который шел в двух шагах позади нее. Когда женщина приблизилась по дорожке, Джеана увидела, что слухи о ее красоте ничуть не преувеличены.

Забира Картадская сама была в каком-то смысле целой церемонией. Изящная просительница была одета в пурпурную накидку с черной каймой поверх золотистой туники. На ее запястьях, шее и пальцах блестели драгоценности, а мягкую, черную, как ночь, шапочку украшали рубины. Они сверкали в солнечном свете. Кажется, под охраной всего одного человека она ухитрилась пронести через горы настоящее сокровище. Следовательно, она была безрассудна или находилась в отчаянном положении. И еще она была ослепительна. Джеана подумала, что, если эта женщина задержится в Рагозе надолго, мода здесь изменится.

Забира двинулась вперед с непринужденной, заученной грацией, не выказывая никакого изумления, а потом опустилась на колени и склонилась перед Бадиром. Она явно была не из тех женщин, которым сад или двор, даже такой, как этот, мог внушить благоговение. «Она даже не взглянула в сторону ручья, бегущего через пиршественный зал», – подумала Джеана, но тут ее мысли потекли в совершенно ином направлении. Большинство придворных с откровенным восхищением смотрели на Забиру. Но эмир Бадир не смотрел на нее с того момента, как просительница ступила на землю перед выгнутым мостиком, ведущим на остров. А визирь перестал смотреть на нее еще раньше.

Высокое облачко ненадолго закрыло солнце и изменило освещение. Воздух на мгновение стал холодным, напоминая о том, что уже стоит осень. В эту секунду новый лекарь Рагозы, проследив за взглядом прищуренных глаз эмира через голову коленопреклоненной женщины, почувствовала, что ей стало трудно дышать.

Внимание нового и самого выдающегося капитана наемников при дворе эмира Бадира также было теперь приковано не к Забире Картадской.

Родриго Бельмонте восхищался красотой и грацией женщин и их мужеством; он почти шестнадцать лет был женат на женщине, обладающей всеми этими достоинствами. Но и он теперь смотрел поверх Забиры на человека, приближающегося к мостику и к острову, отстав на установленные два шага, что позволило еще на мгновение продлить иллюзию.