Гавриил Потанин – Крепостное право. Старое старится, молодое растет (страница 12)

Так бы, мне кажется, день за днем и капал в вечность, а Вася верно до глубокой старости не разрешил бы нового для него вопроса: нужно ли в самом деле ему учиться? и почему именно ему не хотелось?

Вдруг совсем случайно и нежданно Васю сняли с заборов и посадили за книгу. Случай, кажется, вовсе ничтожный, а между тем он дает уж новое направление ребенку. Этот ничтожно-замечательный случай указывает нам ясно, что в моем любезном отечестве многое еще родится, растет и зреет безо всякой посторонней помощи. И хорошо еще, если на сильной почве само вызревает, а то часто, часто – о, как часто! – и самое благое и хорошее семя заглушается плевелами, и впоследствии очень мало, или даже и вовсе не приносит плода!

Отчего это все так идет у нас? Не в романе рассуждать об этом; расскажем лучше случай, который случился с моим маленьким Васей. Здесь кстати уже заметить, что Вася окончательно становился сынком тятиным; а поэтому и случаи последующие стали чаще совершаться между им и отцом, а не мамой, как это было до сего времени. Вот этот случай.

Глава III

Однажды Вася что-то очень усердно работал мелом на дверях амбара.

– Полно марать тебе стены, пачколя, твоей пачкотней! – сказал отец, выдавая овес кучеру. – Вишь, как амбар-то опять у меня испестрил, как ситцем отделал. Ты, верно, брат, у меня рисовальщик будешь какой-нибудь, а? Не купить ли тебе, брат, карандашика с бумажкой, вместо пряников-то, а?

Но Вася на все эти аканья не сказал ни слова: фыркнул только носом, покосил губу вместо улыбки, да как будто подумал: «Оно хорошо бы, пожалуй, и карандашик с бумажкой, да ведь и пряники тоже славная штука – ох, как сладка!»

Отец между тем выдал овес, посвистал над Васиной работой, погладил его во голове и прибавил: «А знаешь, что, брат, мы с тобой сегодня сделаем? Пойдем-ка со мной: а покажу тебе такое место, откуда можно, пожалуй, нарисовать хоть все дома, какие есть в городе».

Вася при этом известии как будто окунулся в радость и вынырнул совершенно в какую-то новую жизнь. Радость его, как радость ребенка, была так велика, что он мог только с стесненным сердцем вывести тоненьким просьбенным голоском:

– Где же это? куда же мы поедем с тобой, тятенька? Сейчас, что ли, идти-то, тятенька?.. а? – А ноги между тем сами уже встали и, не спросясь головы, готовы были бежать. Вася с трепетом сердца ожидал тятина ответа.

– Ну нет; не сейчас оно, а после обеда, мой друг, – прибавил кротким тоном тятенька, щелкнул при этом нутряным замчищем амбарным и, поигрывая ключом, пошел к себе в избу.

– Да я ведь уж не хочу обедать-то, я ведь уж обедал давно, я еще давеча утром обедал! – пустил было вдогонку свои убеждения Вася.

– Ну, не хочешь, как хочешь, – жди, пока я отобедаю! – сказал жестко и утвердительно отец.

И Вася на это уж ни слова не возразил. Вася уже стал привыкать к этим твердым ответам, – он знал уже сам твердо, что тятя не мама – его уж не заставишь проплясать по своей дудочке. А поэтому и подумал только про себя: ай-й… какой! все жди да жди его; шутки ли это ждать, когда он пообедает, да еще ляжет, да отдохнет? Что это у больших все это как там делается? Все они этак: вон и барин с барыней ложатся спать днем, да еще и ставни велят затворить, чтоб не видать было, как они там спят; и тятенька также на лавочке подложит кулачок под голову да захрапит так, что не слышит, как и мухи кусаются у него на носу. Нет, я так не люблю спать днем. Что за сон днем? – мама говорит правду: бог велел нам спать ночью, – а днем лучше петь или рисовать.

– Туру, туру, пастушок, – запел Вася смело, хватил опять мелом по старому забору и вышло у него что-то как будто корова, или сам пастушок. – Калиновый подожок! – запел он еще смелее, черкнул снова и у него с одного маху вышел уже подожок. – От моря до моря, до Киева города… – уныло пропищал Вася полутоном ниже и не черкнул уже мелом смело по доске – тоскливо опустил он поднесенную руку и о чем-то не шутя задумался. Задумался мой ребенок о том, что в это мгновение хотелось ему изобразить и море, и Киев, а он еще не видывал ни того, ни другого, – и крепко задумался Вася.

А отец тут, как тут, и кричит уже ему с крыльца:

– Эй, маляр! пойдем, что ли?

А сам уж в сереньком мутном сюртучке с красной волжанкой под мышкой и в кожаном картузе.

А в руке держит сюртучок и картузик для своего маляра, которого, как видно, старик-то любил слаще обеда и отдыха.

Чуть лишь заслышал Вася голос своего тятеньки, как птичка вспорхнул от радости и в три прыжка очутился на крыльце, мигом оделся, застегнулся, надел фуражку и даже успел заговорить весело:

– Пойдем-ка, тятенька; куда ты меня поведешь?

– А вот увидишь…

– Ну, ладно…

И Вася, любопытно посматривая в глаза тятеньке, с веселым лицом побежал вперед отца на улицу.

Вася знал уже заранее, что тятенька покажет ему что-нибудь такое, чего он никогда прежде не видывал. Тятенька всегда так и прежде делывал; он, например, возьмет Васю за руку и поведет его далеко, далеко…

И приводил он Васю туда, где какие-то кожаные мешки все топорщатся, дуются как пузыри, да пыхтят все этак: фу-у, фу-у! а огонь синий да с искрами так и лезет из горнушки кверху, как шило вострое. А тятя покажет еще ему как черномазый мужик в кожаном фартуке и в рукавицах возьмет из огня клещами какой-то красненький хорошенький уголек, да и давай его молотком постукивать на толстом железном куске, так что только брызги летят во все стороны; а тятя покажет еще ему, как этот черномазый мужик сунет этот уголек в воду, в лоханку, а уголек там только этак – чик! и выходит из него железка. Да еще это ли видал там Вася; черномазый мужик подносил железку-то прямо к Васину носу и даже подробно показывал, что это настоящая железка, в руки только не велел брать: «Погоди, – говорил, – а то укусит». – Да и это ли одно. Вася даже видал там, как черномазый мужик из одной железки сковал веретено, а из другой железки, тоненькой, вырезал ножницами такого петуха, как живой, настоящий петух, – так что тятя его, вместо живого-то, проткнул веретеном железным да посадил на колодец, а он так там и вертелся всегда, и теперь еще вертится. – «Так вот как делают железки-то», – подумывал Вася, а тятя при этом еще и растолкует ему: что черномазый мужик в рукавицах кузнец называется, толстый кусок железа, похожий на птичью голову с носом – наковальня, а чурбан, на котором птичья голова-то посажена – стулом называется; а то, что он тут делает, кузнец-то – «Это, говорит, дурачок, он железо кует». И Вася вздохнет да и поймет, что говорит ему тятя.

В другой раз тятя отводил Васю туда, где другой черномазый кузнец все колотит по самовару, потом нальет в него светленькой серебряной водицы, наденет хлопочек на палочку да и давай водицу-то размазывать по всему самовару; водица пристает к краешкам, а самовар делается белый да светлый внутри. «Так вот как самоварчики-то делаются», – думает Вася; а тятенька начинает ему толковать, что этот черномазый кузнец – медник называется, а то, что он там размазывает в самоварце-то: «Это, – говорит, – он медь лудит, сынок». Вася даже видел, как тятя отсылал к этому меднику целый воз кастрюль с поваренком Тишкой; а кастрюли-то все клал одна в другую, – при чем Вася подметил также, что большая барская кастрюля так велика, что в ней быка можно сварить, а маленькая так мала, что ее можно надевать Ване на голову, вместо картуза. Тут-же Вася узнал от тяти подробно, что длинная кастрюля, похожая на гроб человеческий, сделана для того, чтобы варить в ней рыбу целиком: видишь, будто по французскому поварскому уставу, русский осетр целиком гораздо деликатнее и важнее, за званным господским столом. И на эту длинную, похожую на гроб человеческий, кастрюлю Вася подивился-таки не мало.

В третий раз тятя отводил Васю туда, где делают ружья для больших людей и для маленьких. И вот видит там Вася такие же маленькие ружьецы, как и его деревянное, да только те не деревянные, а заправские ружьецы – настоящие, как у барчонка Илиньки, – тятя называл их пистолетами. Впрочем, как видно, делание пистолетов Васе не понравилось: раз, потому, что устройство было слишком мудрено – перенять не переймешь, – и дома себе такие-же сделать не ухитришься; второе и потому, что в доме этом больно уж страшно: все ширчало, стучало, визжало, да шипело. А я так думаю, что тут была еще и третья причина, да и не главная-ли: нам уже известно, что Вася побаивался ружейного выстрела, а здесь он видел, что мастер беспрестанно примеривал ружье к своему носу и так прикладывался к нему и щурил глаза, как будто хотел подстрелить Васю, как утку. Вася сперва было как вежливый человек сторонился от выстрела и направо, и налево, да видя, что тот не унимается, а все в него прицеливается, тотчас сообщил отцу свое замечание такого рода, что здесь больно скверно южит железо, когда его трут железной палочкой, и что он этого не любит, и писку такого слышать не хочет. «Пойдем домой». На что тятя тотчас соглашался и даже переводил Васю и в другие замечательные, по его мнению, места.

Так однажды отвел он Васю в ту избушку, где из воску делались свечки, да такие тоненькие, какие стоят у бога в церкви. Ну, свечечки конечно делались тихо – не южали; там даже не прицеливались так злодейски в Васю, – что Васе очень понравилось, до того понравилось, что, пришедши домой, он тотчас решил, что свечи вещь очень немудреная – их можно дома и самому накатать, – стоит только достать у мамы воску. За последним дело тоже не стало: Вася для пробы тотчас стянул у мамы свечу, приготовленную за престол Божией Матери, и из вся мигом накатал по-своему свечей маленьких, своей собственной фабрикации. Подумал было он и зажечь их, чтобы попробовать, будут ли гореть, – да как вспомнил при этом, как однажды досталось ему за трут, которого он не умел потушить, запрятать горящее клочье в бочонок, из которого такой повалил дым, что и сама мама заплясала было от страху, – он тотчас отложил намерение притвориться старостой церковным.