Гавриил Хрущов-Сокольников – Рубцов возвращается (страница 25)

– Скажите мне, ради Бога, что она, что моя Олечка, не очень плакала?.. – с притворным участием допрашивала Екатерина Михайловна. – Она счастлива, неправда ли?..

– Вы и сами в этом убедитесь, сударыня, завтра утром. Господин Клюверс просят вас на завтрак.

С этими словами господин Бооль, флегматично спрятав конверт в карман, отдал поклон и вышел из комнаты.

За десять минут до отхода курьерского поезда на Венецию, Капустняк передавал этот конверт Рубцову, успевшему занять купе первого класса. Тот просто изумился нежданному успеху предприятия.

– Ну, иди, садись, дорогой расскажешь!.. – торопил он своего друга.

– Расскажу только не сегодня и не здесь, а через десять дней и в Петербурге.

– Как, ты, остаешься? – чуть не вскрикнул Рубцов: – возможно ли?

– Зачем же вам мешать, – шепнул он чуть слышно: – концы надо попутать, Василий Васильевич, – добавил он уже громко: – а то с Клюверсом шутить опасно!

– Ну, с Богом!.. Прощай, нечего делать! Еще спасибо да какое!.. – проговорил Рубцов, и приятели обнялись.

Раздался третий звонок, Рубцов вскочил в купе. В окне мелькнуло прелестное личико Ольги Дмитриевны. Ей хотелось проститься с тем, кто так усердно помогал её спасению, но его уже не было… Он сам чувствовал неодолимое влечение к этому дивному созданию и отчасти для того оставался во Флоренции, чтобы не растравить сердца созерцанием чужого счастья.

Поезд умчался.

Рано утром нарядная, расфранченная, Екатерина Михайловна входила на веранду виллы Амальфи. У порога ее встретил дворецкий и с низким поклоном объявил, что Казимир Яковлевич так болен, что не может никого принять,

– Я знаю, какая, какая это болезнь, – с улыбкой проговорила достойная дама: – меня-то он уж наверно примет, он приглашал меня сегодня утром.

– Не знаю, что и доложить вашему превосходительству, извольте хоть у них спросить, – отозвался почтительно дворецкий, указывая на трех знаменитейших докторов Флоренции, показавшихся из дверей.

– Бога ради, что с сеньором Клюверсом? – в страшном испуге проговорила достойная дама, бросаясь к знакомому доктору сеньору Парали. – Он болен?!

– Сеньор Клюверс так опасно болен, что я и мои коллеги сочтем за величайший успех медицины, если нам удастся отстоять его жизнь.

– Но, Бога ради, что с ним? Что с ним?! – переспрашивала достойная дама, чувствуя, что ноги изменяют ей.

– У синьора Клюверса этой ночью был нервный удар!.. Но, по счастью, я приехал вовремя, иначе я не ручался бы ни за что! Поклонившись перепуганной даме, доктор гордо пошел с веранды.

– А племянница моя, а моя дорогая Ольга, она где? – совсем обезумев, твердила Екатерина Михайловна.

– Их нет-с, ваше превосходительство.

– Как нет? Где же она? Где же она?

– Их похитил разбойник Рубцов! – таинственно доложил дворецкий.

Достойная дама взвизгнула и упала в обморок.

Глава XVI

Эмигрант

Быстро мчался курьерский поезд железной дороги, на котором бежали Рубцов и Ольга Дмитриевна.

В купе кроме их двух, никого не было. Фонарь, вделанный в потолок вагона, бросал странный, колеблющийся свет на предметы.

Почувствовав себя одинокой, как бы оторванной от всего мира, с глазу на глаз с молодым человеком, которому доверяла, но которого, вместе с тем, боялась, Ольга Дмитриевна инстинктивно прижалась в самый отдаленный угол купе и закрыла глаза.

Все, что произошло с ней со вчерашнего дня, казалось ей страшным, неотвязчивым кошмаром. Она хотела уверить себя, что это не более, как сон, но действительность стояла перед ней грозная, неотразимая. Она ясно чувствовала и толчки вагона, уносившего ее в невиданную даль, и пристальный взгляд этого человека, сидящего напротив…

– Кто он такой? Зачем судьба бросила его на мою дорогу? – в сотый раз эти вопросы вставали в её измученном мозгу… Но она все не решалась одним прямым, честными вопросом прояснить свое положение.

Рубцов, похитив молодую красавицу, блистательно вырвав ее дважды из величайших опасностей, теперь не знал, как приступить к разговору, к роковому объяснению, а он чувствовал, он сознавал, что объяснение будет, что оно неминуемо… И он готовился на бой с честной и не понимающей зла девушкой, словно на борьбу с опасным следователем и бесстрастным полицейским.

Сколько раз ему приходилось, во время его долгой, кровавой и темной карьеры, сбивать с толку самых ловких сыщиков, смущать самых проницательных прокуроров, и все ничего, – никогда он не чувствовал подобного волнения, как теперь, сознавая, что первый же разговор с молодой, неопытной девушкой будет для него страшнее допроса… что одно неуместное слово, одна неуверенная интонация, и он пропал, погиб невозвратно, и на этот приговор нет ни апелляции, ни кассации.

Он обдумывал каждое слово, каждую мелочь, и все-таки трусил за результат.

Последние слова Клюверса и, главное, неосторожная фраза Капустняка должны были пробудить подозрение в чистой душе Ольги Дмитриевны. А он боялся пасть в её мнении сильнее, чем смертного приговора. В первый раз в жизни он стыдился своего позорного прошлого, которым бывало, хвастался и перед судьями, и перед товарищами разбойниками-арестантами. Ему страшно было подумать, что вот-вот, сейчас эта милая, кроткая девушка спросит его: кто он? А у него не хватит храбрости и бесстыдства солгать еще раз, и еще раз, может быть в сотый, прикрыться чужим именем!.. Он боялся, что его голос дрогнет, что она заметит… и все пропало!..

Часы летели. В вагоне становилось прохладно. Рубцов не спал. Он бережно поправил плед, скользнувший с ног Ольги Дмитриевны и при этом быстро взглянул ей в лицо. Молодая девушка не спала. Взгляды их встретились.

Роковое объяснение стало неизбежным.

– Вы не спите, Ольга Дмитриевна? – спросил Рубцов.

– Я не могла заснуть… Эта страшная ночь так расстроила мои нервы, – отвечала девушка.

– Но теперь, надеюсь, вы успокоились? Все это осталось уже позади…

– Вы думаете? – пытливо спросила Ольга и в первый раз решилась взглянуть прямо в лицо своему собеседнику…

– Уверен! – твердо отвечал Рубцов.

– Уверены? – как эхо отозвалась молодая девушка: – а меня все еще томит предчувствие чего-то ужасного, неотразимого… Словно я продолжаю падать в пропасть и еще не вижу дна!..

– Это оттого, дорогая Ольга Дмитриевна, что у вас нет доверия ко мне… Клянусь вам всем святым, что я сам скорее погибну, чем допущу малейшей неприятности коснуться вас.

Эти слова были сказаны с таким жаром, что Ольга подняла снова свои чудные глаза на Рубцова. В них чуть блистали слезы.

– Вы говорите, нет доверия?.. Возможно ли это после того, как вы два раза спасли меня, рискуя собственной жизнью… Нет, я вам верю, вполне верю… но…

– Договаривайте, Ольга Дмитриевна, договаривайте!

– Но, мне кажется, что вы не искренни со мной. Мне все кажется, что вы совсем не тот, за кого вы себя выдаете, что вы совсем не певец-артист, а кто-то другой, у которого есть слуги, есть подчиненные. Я теряюсь в собственных мыслях… Нет, как хотите, я не могла ошибиться – вы не артист Иволшин… нет, нет и нет!

Настала критическая минута. Рубцов это чувствовал.

– Вы правы… в тысячу раз правы! – твердо и стараясь попасть в искренний тон, проговорил Рубцов.

– Так кто же вы? – с испугом взглянув на него, воскликнула молодая девушка, – «неужели Клюверс прав?» – мелькнуло в её голове.

– Кто я?.. Я один из тех, кто должен был покинуть родину?.. Я политический эмигрант… и вот уже шесть лет скитаюсь по свету под чужим именем.

– Но кто же вы? Кто же вы… Ваша фамилия? – допытывалась немного успокоенная Ольга Дмитриевна.

– Меня зовут Василий Голубцов, я брат известного петербургского адвоката!.. И он даже считает меня давно умершим.

– А этот, другой, который помогал вам… кто он? Он не американец.

– Это мой товарищ по изгнанию. Мы были осуждены вместе и вместе бежали.

– Осуждены? Бежали? Значит вы преступники? – почти в ужасе твердила Ольга.

– О, успокойтесь, успокойтесь… увлеченья молодости, не больше!.. Все наши товарищи давно уже прощены и возвращены обратно. И только мы одни, как бежавшие, должны скрываться.

– Но как же вы решаетесь ехать в Россию?.. Вас схватят, арестуют, сошлют!

– Обо мне не бойтесь. Это уже не первый раз, что я возвращаюсь в Россию. Есть много путей. К тому же, меня давно забыли. Чужое имя скрывает меня настолько, что никто никогда не догадается, кто я. Я так изменился за это время, что думаю, даже брат не узнал бы меня, встретившись на улице.

– Но знает ли он, что вы живы?

– Избави Бог… Мы с ним не сходились ни характером, ни убеждениями… Теперь, Ольга Дмитриевна, когда вы знаете, кто я, простите ли вы мне мой долгий маскарад и вынужденный обман. Верьте, я не мог поступить иначе, – пылко проговорил Рубцов. Он боялся, чтобы там, в Петербурге, при случайной встрече, Ольга Дмитриевна не спросила у Голубцова о брате. Действительно, у адвоката Голубцова был брат Василий, политический эмигрант, умерший, несколько лет тому назад, на руках у Рубцова в Румынии. Он тогда же переслал все его бумаги по принадлежности брату. На этой-то личности покойного он и задумал построить весь дальнейший план действий… Голубцов, всем ему обязанный, не мог отказать ему в выдаче обратно документов своего брата… На них не было отметки о его смерти, следовательно, эти бумаги могли служить полным доказательством его личности. А ему только этого и надо было, чтобы успокоить возбужденное недоверие молодой девушки.