Гавриил Хрущов-Сокольников – Рубцов возвращается (страница 27)
– Мало ли чего я говорил… Да ведь разве я знал кого, да за такого мальчонка и полсотни тысяч взять не грех!
– Пятьдесят тысяч, да ты с ума сошел, – горячился жидок.
– Только с вашей милости, – ухмыльнулся Васька: – проси другой, ста бы не взял!.. Помилуйте, да я только шепни Голубцову… чего он не пожалеет… Только идти я к нему не хочу!.. Счастье ваше… А то, как угодно – счастливо оставаться! – и разбойник пошел к двери.
Айзенштейн должен был согласиться, и долго-долго обсуждали новые союзники, еврей-адвокат и разбойник, все планы похищения. Получив порядочную сумму денег на поиски, Волк в ту же ночь кутил с приятелями в знакомом нам «Царьграде», и с другого же утра самый бдительный надзор был учрежден за Голубцовым.
Долго все старания ищеек шайки разыскать местопребывание молодого Карзанова были тщетны. Наконец, одному из них удалось проследить за Голубцовым, когда он заехал к мисс Эдвардс. Ловкий мошенник явился через заднее крыльцо, к прислуге артисток, живших уже на отдельной квартире, под видом ярославца с бельем, продал кухарке несколько аршин баснословно дешево. Явившись на другой день, он был принят уже как приятель. К нему вышла старая няня, ходившая за маленьким Карзановым, и та не могла не утерпела чтобы не купить почти за даром дюжину платков. Ярославца напоили чаем, и при этом старая няня рассказывала подробно о своей заграничной жизни, словом, личность маленького Карзанова, скрытого под фамилией Эдвардс, была открыта, и ищейка, за верную службу, получил от Васьки-Волка целую сотенную.
Это открытие случилось как раз в тот день, когда Рубцов появился в Петербурге, после трехлетнего отсутствия… Прямо с дороги поехал он в Европейский отель и без труда отыскал Ольгу Дмитриевну, приехавшую двумя днями раньше.
Он уже дошел до двери, хотел было взяться за ручку, но какая-то непонятная сила удержала его, он схватился за голову и бросился в свой номер.
Глава ХХVIII
Похищение
Представление в цирке Чинизелли было в полном разгаре.
Первое отделение только что кончилось, и толпа публики теснилась у входа в конюшни и вдоль проходов, оставленных между стойлами. В коридоре, ведущем в уборные артисток. Поминутно сновали то лица, участвующие в представлении, то статисты, то танцовщицы, участвующие в феерии.
Один из статистов, сильно загримированный и с наклеенной бородой, казалось, не сводил глаз с двери, за которой переодевались для представления сестры Эдвардс. Их номер должен быть идти вторым, во втором отделении, и они, еще до конца первого отделения, ушли одеваться.
Почти одновременно с ними встал и вышел из крайней ложи плотный, высокий брюнет, в темном пенсне и длинной николаевской шинели с бобровым воротником, и направился к выходу.
У самого подъезда ему встретился молодой человек, очевидно, давно уже дожидавшийся здесь. Они пошли по направлению к Большой Итальянской. Лихач на вороном рысаке ехал сзади.
– Ну, что нового? – спросил господин в пенсне: – видел Ваську-Волка?.. Что он говорит?
– Ваську теперь, Василий Васильевич, и рукой не достанешь, сам атаманствует, какие слова говорит, стоило бы за них – промеж глаз!
– Получит… – как-то глухо отозвался тот, которого его собеседник называл Василием Васильевичем, а мы будем звать Рубцовым, так как это был он, собственной персоной. Не решившись вечером беспокоить Ольгу Дмитриевну и крайне опасаясь всякой каверзы со стороны Клюверса, против Голубцова и маленького Карзанова, он тотчас же направился к Голубцову. Не застав его дома, он на лихаче помчался к сестрам Эдвардс. Ему сказали, что они в цирке, с маленьким братцем. Рубцов знал, кто этот маленький братец. Отправив своего подручного «француза» поразведать, что делается в его бывшей артели, Рубцов направился в цирк, сначала приведя свою физиономию в неузнаваемый вид. В цирке он без труда узнал молоденьких американок и с радостью увидал, что маленький Карзанов сидит с ними в ложе.
Следовательно, все было благополучно: он приехал вовремя, любопытство его было удовлетворено, и он вышел из цирка вполне довольным.
– Да вот еще что, Василий Васильевич, – докладывал ему «француз»: – «Петух», да «Семен-Горемыка», мне сию минуту прохвастались, что дельцо у них затевается одно, по пяти сотенных на брата обещано, ребенка красть будут.
Рубцов насторожился. Он вспомнил, что «француз» не знает о его бывших отношениях к Карзановым.
– Говорят, нужно одного маленького мальчонку стянуть, да так, чтобы словно в воду, ни следов, ни крови.
– Кого же, наконец?.. – нетерпеливо перебил Рубцов.
– Да тут у каких-то, не то англичанок, не то американок, братишко маленький есть… Его…
– Когда же решено красть? – быстро переспросил Рубцов, чувствуя, что у него сердце защемило страшным предчувствием.
– Да сегодня, из цирка, и мне предлагали, чтобы я был, при разъезде и пошел оттеснить англичанок, пока «Горемыка» да «Петух» укатят с ним в карете.
Рубцов не слушал более своего собеседника, он сделал ему только знак следовать за собой и вскочил на превосходного лихача-рысака, с обеда, ездившего с ним…
– Слушай, Парфен! – сказал он наезднику: – сослужи сегодня службу… Во всю жизнь не раскаешься…
– Рад служить, Василий Васильевич, – осклабился лихач: – сам черт на буйном ветре моего «Витязя» не обгонит…
– Ну, так слушай, я опять в цирк, выйду с актерского подъезда, ты уже будь наготове… махну рукой – будь здесь.
– За мной! – шепнул он «французу» – и они оба исчезли за дверью, ведущей в актерский подъезд цирка.
Номер молодых мисс Эдвардс уже кончился, и они переодевались, чтобы возвращаться домой. У самой двери их уборной теснилось несколько человек, при виде которых Рубцов быстро сделал движение в сторону, и они его не заметили. Кроме двух из шайки, загримированных для феерии, тут были еще трое, одетые в хорошие пальто, в барашковых модных шапках, имевшие вид людей из общества, ожидающих свой «предмет».
Дверь из ложи отворилась и на пороге показалась нянька маленького Карзанова. Она несла на руках малютку, который, вероятно, соскучившись ждать в уборной возвращения сестер, заснул. Вслед за нянькой вышла Хена Эдвардс. Она была еще в костюме и только сверху накинула ротонду, чтобы не простудиться.
– Поезжайте домой в нашей карете, – сказала она няньке по-немецки, мешая русские слова: – и пришлите за нами карету. Если заедет господин адвокат, скажите, чтобы он подождал. – Проговорив с трудом пополам это распоряжение, мисс Хена проводила няньку с ребенком почти до дверей и вернулась в уборную.
В ту же секунду произошло нечто непонятное. Наемная карета Эдвардс была уже у подъезда, ее вызвал цирковой артельщик, но в ту минуту, когда нянька с ребенком села в карету и она отъехала не больше, пятидесяти шагов от цирка, с противоположной стороны, в карету, отворил дверцу и вскочил какой-то человек, и старуха-нянька, хотевшая закричать, увидела при свете фонарей лезвие ножа, блеснувшее около её горла. Ужас сковал ей язык, а карета катилась с большой быстротой в сторону, совершенно противоположную той, где была квартира артисток. На козлах её сидела, кроме кучера, еще какая-то личность.
Дело объяснилось очень просто. Наемный кучер был напоен до «положения риз» приятелями и один из них предложил ему, чтобы не подвергнуться взысканию, съездить с барынями в цирк и обратно. В темноте, мол, не заметят и не увидят… Конечно, этот последний был из числа шайки и теперь вез несчастную с ребенком, куда было приказано Васькой-Волком.
Злодей, запертый в карете вместе с нянькой, не терял между тем времени. Очевидно, он раньше готовился к нападению и принял свои меры. Не успела карета выехать на Царицын Луг, мимо летнего сада, как старая нянька лежала в углу кареты без голоса и без движения. На рту у неё была повязка и руки связаны.
Ребенок, проснувшийся и начавший плакать, был завернут с головой в толстый плед. Разбойник крикнул что-то кучеру. Карета, остановилась. Сидевший внутри быстро отпер дверцу и выскочил из кареты с ребенком.
Тот, который сидел на козлах, последовал его примеру и подбежал к первому.
– Готово? – спросил он быстро…
– Не извольте сомневаться, «Горемыка» свое дело знает!..
– Давай сюда ребенка!.. – повелительно крикнул раньше сидевший на козлах. Это был сам Васька-Волк.
– Рассчетец бы!.. – осмелился заявить «Горемыка»…
– Приходи утром, четвертную накину!.. – отвечал Волк и, почти силой вырвав ребенка из рук «Горемыки», быстро пошел с ним обратно.
– Аспид! – проворчал себе под нос товарищ нового атамана и сплюнул. – Не чета Василию Васильевичу, у того, что дело, то расчет!
Не успел он проговорить этих слов, как перед обоими злодеями, во мраке ночи, вырезалась фигура сразу осаженной лошади и огромная фигура человека, в длинной шинели, словно из земли выросла перед испуганным Васькой-Волком?
– Как, меня не спросят, детей воровать?! – послышался резкий, всем знакомый голос Рубцова… И звонкая пощечина огласила пустынную улицу. Васька, пораженный неожиданным появлением атамана, который внушал всем своим подчиненным панический страх, так растерялся, что чуть не выронил ребенка. Семен Горемыка, едва услыхав первые слова Рубцова, кинулся бежать со всех ног, оставляя своего нового атамана на произвол судьбы.
Пользуясь замешательством перетрусившего Васьки-Волка, Рубцов вырвал у него из рук ребенка и бросился к своему лихачу, стоявшему в нескольких шагах.