Гавриил Хрущов-Сокольников – Рубцов возвращается (страница 17)
Шум и крики о помощи, раздавшиеся тотчас же из аллеи, увлекли к месту совершения преступления всю массу публики, а Рубцов, хорошо зная в чем дело, не пошел ей в след, но тотчас же направился к своему отелю в Кондамине, чтобы принять меры, на случай вторжения Клюверса к русским дамам.
Екатерина Михайловна еще не спала. Она теперь, вместе с двумя другими дамами, сидела в полутемноте, у постели больной и разговаривала шепотом. Доктор только что кончил вечерний осмотр, и радостный и довольный объявил, что опасность миновала, что сотрясения мозга нет, и, что покой – абсолютный покой, скоро восстановит силы молодой девушки. Он встретился с Рубцовым на лестнице и объявил ему тоже эту радостную весть.
Рубцов просиял. Словно тяжелый камень свалился у него с души, и он, пожав с жаром руку эскулапа, всунул ему, несмотря, какой-то банковый билет… Доктор чуть не запрыгал от радости, ощупав щедрую подачку, и тотчас же направился к казино, чтобы поставить несколько золотых в рулетку…
Но на этот раз ему не удалось играть. По дороге ему встретилась процессия, несущая тело убитого агента в полицейский пост. Знакомый местный врач, узнав в толпе коллегу, просил его присутствовать при вскрытии, и любопытство взяло верх над страстью к игре. Доктор не пошел в казино.
Рано утром, едва проснувшись, Рубцов бросился на поиски за Клюверсом… Но все его комбинации пропали даром. Миллионер уехал с первым же поездом… Очевидно, что-нибудь испугало его. В большом недоумении вернулся он домой, и целый день никуда не выходил, боясь новых неудачных встреч. Ближе к вечеру портье принес ему телеграмму. Она была от Капустняка и составлена крайне непонятно, но Рубцов, зная ключ, тотчас же прочел следующее:
«Я на службе у Клюверса. Подробности письмом».
– Молодец, люблю за обычай! – воскликнул атаман.
Глава ХVII
Сёстры мисс Эдвардс
Возвращение адвоката Голубцова обратно в Петербург последовало даже скорее, чем он раньше предполагал. На этот раз он вернулся один, без жены и пасынка. Жена, как известно, осталась на парижском кладбище, а пасынка, по его словам, он оставил там же, на руках одной из родственниц покойной, в виду того, что петербургский климат оказывал дурное влияние на состояние здоровья малютки. Все это говорилось даже самым близким знакомым.
Одновременно с ним в Петербург приехали две замечательно красивые дамы с ребенком, отметившие на таможне свой паспорт, на имя сестер Анны и Елены Эдвардс, артисток, и малолетнего брата Базиля Эдвардс. Они остановились в Гранд-Отеле и заняли целое отделение. Кроме горничной, кровной француженки, с ними была еще старая нянька, исключительно заботившаяся о маленьком Базиле.
Бумаги их были в полном порядке, но одно, что могло навести на сомнение, это-то обстоятельство, что маленький братец, казалось, совсем не признавал старших сестер, льнул только к старой няньке и говорил исключительно по-русски. Но у сестер-артисток и на это была отговорка: во время их артистического путешествия по Америке, брат Базиль был ими оставлен в знакомом русском семействе и совсем забыл и сестер, и английский язык.
Голубцов, на следующий же день сделал визит обеим сестрам, и, странное дело, малютка Базил, едва завидев его, бросился к нему на шею и залепетал по-русски:
– Папа, милый папа, возьми меня отсюда, мне здесь страшно! А мама где? Где мама?..
– Хорошо, голубчик, возьму… когда мама выздоровеет, а то мама больна.
– Хочу видеть маму, неси меня к маме! – со слезами упрашивал ребенок и, только благодаря стараниям старой нянюшки, удалось успокоить ребенка, болезненный плач которого производил на всех удручающее впечатление.
– Ну, что, как устроились, мисс Хелен? – начал Голубцов, когда они остались одни. – Какое занятие вы придумали для мисс Хены?..
– Обо мне не бойтесь… Возьмите афиши, завтра дебют! – с улыбкой отвечала артистка: – что же касается Хены, – это уж ваше дело… Она скучает о Париже, ваша обязанность развлекать и утешать ее!
– С восторгом, с наслаждением! – воскликнул Голубцов, целуя розовые пальчики, протянутые Еленой: – но вот видите, надо было бы и для неё придумать какую-либо профессию, чтобы замаскировать её пребывание в Петербурге… Тут дело идет не о заработке, но чтобы злые люди не стали допытываться и не нарушили наше инкогнито…
– Мне кажется, самое лучшее, если бы Хена согласилась стать моей помощницей в эквилибристических упражнениях, она тоже когда-то училась жонглировать. Говорят, ремесло артистки самые лучшие ширмы, – проговорила после короткого раздумья мисс Елена.
– Что же, я не прочь подавать тебе шары и ножи!.. – со смехом отозвалась Хена: – зато какой чудный костюм я себе сошью, все с ума сойдут! Голубой, с серебром и жемчугом… Вот увидишь, как эти северные медведи станут плясать под мою дудку, это будет уморительно!
– Мне кажется, что это уже началось, – с шутливой улыбкой заметила сестра. – Ты только посмотри, как этот серьезнейший из северных медведей, «законник», на тебя смотрит…
Хена, в свою очередь, взглянула на размещавшегося у ее ног, на низеньком пуфе Голубцова и расхохоталась.
Молодой адвокат сидел в каком-то оцепенении, со священным экстазом созерцая её чудную красоту. В эту минуту он не мог, ни соображать, ни говорить. Ослепительная красота Хены, казалось, гипнотизировала его ум и волю. Молодая девушка давно уже замечала впечатление, которое она производит на молодого человека; это ее забавляло и тешило, как бывало, в детстве, новая кукла или игрушка. Она не питала к Голубцову ни любви, ни привязанности, – знакомство их было слишком недавнее, чтобы могла завязаться дружба, и только одна общность интересов в борьбе с Клюверсом связывала их.
Напуганная Клюверсом, она с недоверием смотрела на представителей сильного пола, и ее тешило, когда эти мужчины начинали клясться ей в любви и страстно целовать ей руки. Она начинала неудержимо хохотать, и этот хохот, парализуя пылкое возбуждение мужчин, был ей самым верным, самым надежным щитом!
Чего-чего ни делал Голубцов, чтобы его страстное объяснение было выслушано без смеха: он и умолял, и сердился, и убегал в отчаянии, но все напрасно… чуть он начинал пускаться в изъяснения, неумолкаемый смех Хены, обрывал его на полуслове.
Он, как говорят французы, с’еst pigue au jeux [
На этот раз Хена, казалось, сжалилась над молодым человеком и хотя не перестала смеяться, но положила ему руку на голову и нежно погладила по шелковистым волосам.
Эта неожиданная ласка подействовала на молодого человека, как электрическая искра. Он сорвался со своего места и, схватив эту ручку, стал покрывать ее горячими поцелуями…
Ее не отнимали, и вообще весь вечер прошел так, что Голубцов уехал влюбленным более, чем когда-нибудь, и благословлял Рубцова, доставившего ему случай познакомиться с этой обворожительной особой. И недавняя смерть жены, и парижские мимолетные увлечения – все было забыто. Теперь единственной целью жизни его становилось обладание Хеной, увезти ее куда-нибудь далеко-далеко и наслаждаться там своим счастьем.
Оберегание ребенка было только благовидным предлогом, дававшим ему право часто бывать у сестер, и Голубцов решился пользоваться им возможно чаще.
Начав дело об утверждении духовного завещания покойной жены, по которому она назначала все свое имущество пополам сыну и мужу, и вместе с тем, назначала его опекуном над малолетним Васей, Голубцов тотчас же подал в опеку прошение о признании его опекуном. Получив указ, он немедленно же потребовал, именем малолетнего Василия Ивановича Карзанова, утверждения в правах на имущество, оставшееся после деда его, Федора Максимовича Карзанова, отца Ивана Федоровича и дяди Михаила Федоровича, умершего бездетным, заключающегося в наличных капиталах и золотых приисках в дальней тайге Восточной Сибири. К прошению, разумеется, были приложены все копии и подлинники документов о рождении Василия Карзанова и смерти матери его, последовавшей в Париже.
Суд, утвердив завещание, нашел необходимым сделать публикацию о вызове наследников к имуществу Карзановых, и дело затянулось на шесть месяцев. Настали самые тяжелые дни для Голубцова. Он мог ежеминутно опасаться покушения со стороны Клюверса и его агентов, на жизнь маленького наследника и вполне сознавал, что он бессилен в этой борьбе, где все зависело от случая, а еще больше от энергии и богатства предпринимателей. А он хорошо знал, что Клюверс, до последней капли крови, будет защищать свои права, и что пока обладание карзановскими миллионами в его руках, до тех пор он страшная сила, способная уничтожить не тем, так другим случаем соперника. Шестимесячный срок казался адвокату целой вечностью; надо было действовать смелее и решительнее, и он, переговорив с знаменитым московским адвокатом Громилой, решился на новый фортель: он, именем опекуна, предъявил иск к Клюверсу о завладении частью матери, и пользуясь тем, что в одной из подмосковных губерний у Клюверса был какой-то клок земли, предъявил в местном окружном суде иск, по месту нахождения имущества, а по неизвестности места жительства ответчика, представил деньги на публикацию о вызове и традиционные три рубля на наложение повсеместного запрещения на имущество Казимира Яковлевича Клюверса. Суд, никоим образом не подозревая фортеля, в распорядительном заседании наложил запрещение на имущество отсутствующего ответчика и напечатал в газетах о вызове на суд… Этого только и нужно было ловкому адвокату. По всей Российской империи, во всех судах, во всех запретительных книгах явилась против имени Казимира Яковлевича Клюверса запретительная статья, следовательно, ни один старший нотариус, ни одна гражданская палата не могла более утвердить ни одной имущественной сделки по делам Клюверса.