Гавриил Хрущов-Сокольников – Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника (страница 65)
— Кто подучил тебя? — снова резко спросил герцог.
— Не могу, не могу сказать, клятва велика, они не помилуют! Всё равно мне смерть! — со слезами простонал Мейер.
Герцог знал теперь то, что ему было нужно. Очевидно, у него были враги, и враги сильные.
— Ступайте пока прочь! — обратился он к прислуге, — и оставьте меня наедине с ним — он указал на привязанного Мейера.
Слуги и даже сам мессир Франсуа почтительно удалились.
— Слушай, мы теперь одни, и нас никто не услышит, — проговорил он, подходя к немцу. — Я верю, что ты не по собственной воле поступил со мной предательски. Открой мне, кто мои враги, кто подучил тебя, и я не только прощу тебя, но и озолочу!
Глаза Мейера засветились радостью.
— Увы! Благородный господин, не могу говорить, страшная клятва связала мне уста, если я нарушу её, мою душу ждёт ад кромешный!
Герцог вынул из кармана кошелёк с деньгами и поднёс его к самому лицу Мейера.
— Смотри, здесь сто испанских дублонов, достаточная сумма, чтобы прожить всю жизнь безбедно. Скажи мне имя — и она твоя.
— Не могу, видит Бог, не могу! Нарушить такую клятву — великий, смертельный грех, нет, не могу! Не могу! — стон жадности звучал в словах немца, он готов был хоть зубами вырвать из рук своего господина этот мешок с золотом.
— Ты говоришь, клятва! Хорошо. Но ведь нет того греха, который бы не мог отпустить святейший отец Папа. У меня есть здесь, при мне, индульгенция святейшего отца, за его святой подписью и печатью святого Петра. Она безымянная. Стоит только вписать твоё имя — и грех твой будет снят.
— Как, у светлейшего господина есть святая индульгенция и он согласится уступить её мне, червю и смерду?! В таком случае, спрашивайте, я вам открою всё. Только прикажите сначала развязать меня: проклятые ремни впились мне в тело.
Герцог подошёл и кинжалом разрезал все узлы пленника.
Георг Мейер вскочил на ноги и отряхнулся, словно собака, выскочившая из воды. Обещание богатства в этой и безнаказанности — в той — жизни, сделало его совсем весёлым, он даже позабыл только что полученные удары бича.
— Говори, я слушаю! — произнёс герцог, садясь в походное кресло.
— А индульгенция, ваша светлость? — нерешительно проговорил немец.
— Ах, да, ты мне не веришь. Ну и прекрасно, вот она, — и герцог достал с груди небольшой молитвенник, в котором, сложенная в 8 раз, лежала папская индульгенция, писанная на пергаменте. Место для имени было оставлено, а также место для числа, месяца и года.
— Видишь, всё в порядке, говори, и она твоя.
— А не мало ли капитала на первое обзаведение? — жадный взгляд немца перешёл на мешок с золотом. — Если я открою вашей светлости роковую тайну, мне придётся бежать отсюда далеко.
— Я не торгуюсь и обещаний обратно не беру, — с полуулыбкой отозвался герцог, — но говори скорее.
— Ваша светлость, — вдруг снова заговорил умоляющим тоном Мейер, — я сам могу только читать, и то по складам, — кто же мне впишет в эту святую индульгенцию моё имя? Могут подумать, что я её украл!
— Об этом не беспокойся. Мессир Франсуа знает грамоту за нас обоих, я прикажу ему вписать немедленно! Не самому же мне марать руки в чернила…
— Но ваша светлость, нельзя ли это сделать теперь же?
— Ах, ты глупый, глупый, — расхохотался герцог, — или ты забыл, что святейшая индульгенция имеет силу только до того часу, когда она выдана? Следовательно, если я тебе выдам её сейчас, то она не будет иметь силы против того греха, который тебе придётся совершить, чтобы получить ее.
Немец, очевидно, был очень сконфужен этим софизмом, он повалился снова к ногам герцога и умолял его не выдавать его орденскому капитулу, если за ним явятся приставы.
— Ну, кто же, говори, кто приказал тебе устроить со мною эту подлость? Неужели граф Брауншвейг, мой соперник…
— Нет, благородный господин, светлейший герцог, как можно? Граф Брауншвейг — рыцарь в полном смысле слова, но у нас в ордене есть другие враги, которые не постоят за средствами погубить вас. Бойтесь их, берегитесь!
— Но кто же они и что я сделал, чтобы заслужить такую ненависть? — переспросил удивлённый герцог, думавший, что назвав графа Брауншвейга, он назвал своего тайного врага.
— Ну, будь что будет, — набожно крестясь, сказал Георг Мейер, — пусть я буду анафема, если солгу хоть словом такому благородному и милостивому господину, как ваша светлость. Меня подослал к вам, по приказу всего орденского капитула, знаменитый комтур Марквард Зальцбах! Но только умоляю, заклинаю, молчите, молчите, или я погиб, и ваша светлость не минует нового удара, — предавший этими словами своих подговорщиков немец дрожал всем телом и поминутно оглядывался, боясь, чтобы кто не подслушал его исповеди.
— Марквард Зальцбах! Что я ему сделал? — сказал сам себе изумлённый герцог, — за что? За что? Что я им сделал!?
— Простите, ваша светлость, мою смелость. Марквард, посылая меня к вашей милости, говорил мне под страшной клятвой, что ваша светлость — враг святого ордена, что ваша светлость — еретик, что тот, кто погубит вашу светлость, заслужит царство небесное. Он исповедал меня и приобщил и над святыми дарами взял с меня страшную тайну молчания, но теперь со святейшей индульгенцией на груди, я не боюсь его проклятий.
Герцог задумался.
— Враг святого ордена! Еретик! Наёмные убийцы! Господи, куда я попал, что это за люди? Что это за служители Христа Спасителя?
— Так, ваша светлость, так, это не крейцхеры, это крейццигеры (христораспинатели), — тихо вторил ему униженным тоном Мейер, — они не служители алтаря, а жрецы мамоны, орудие диавольское! Гробы повафленные, полные праха и зловония.
— А, ты ещё здесь! Прочь! — крикнул на него герцог, совсем забывший про немца, так были расстроены его мысли при известии, что весь синклит рыцарский желает его смерти.
— А индульгенция, ваша светлость? Без неё гореть мне в огне геены! — воскликнул он слезливо и снова упал на колени. Герцог бросил ему индульгенцию и мешок с золотом.
— А теперь вон, прочь с глаз моих, попадёшься, не прогневайся, велю повесить на первом дереве, прочь!
Но немец уже не слыхал последних слов. Он задом выскользнул из палатки герцога, словно змея, юркнул между палаток и скоро исчез из глаз герцогской стражи.
Герцог несколько секунд сидел в глубокой задумчивости, будущность мрачная, неизвестная томила его. Вчера ещё, обласканный великим магистром и всем рыцарством, он, радостный и счастливый, считал дни и часы, которые ему оставалось провести в бездействии до похода, а теперь этот поход в неверные земли сарацинов страшил его. И немудрено: те самые благородные братья меча, которые только и молили целый день о победах над сарацинами, или рассказывали свои военные подвиги в боях с теми же неверными, оказывались негодяями, злодеями, подсылающими подкупных убийц. Девушка из племени этих самых сарацинов спасла ему жизнь и честь, а наёмный убийца, подосланный рыцарским капитулом, приобщается, готовясь к преступлению, и бежит, как пойманный вор с индульгенцией в руке!
— Господи, вразуми меня! — была единственная молитва, которую мог прочитать несчастный, в голове которого мешались и сталкивались различные мысли, предположения и решения.
Под первым впечатлением он было подумал тотчас же бросить всё: и рыцарей, и собирающийся поход и захвативши княжну, уехать с ней обратно во Францию. Но другой, внутренний голос удержал его от этого рискованного плана. У него не было доказательств рыцарской измены, а все его соратники и земляки стали бы смеяться тому, что он уехал с похода, даже не вступив на неприятельскую землю.
Он решился остаться, но окружить себя и ту, которую полюбил всей душой, самыми серьёзными предосторожностями!
Чуть в душе его мелькнула мысль о милой, он весь вспыхнул от радости: он наказал злодея, ему оставалось отблагодарить верность и самоотвержение.
Через минуту он входил уже в шатёр княжны. В руках его была роскошная золотая цепь, которую он получил сегодня на турнире из рук самого великого магистра.
При его приближении княжна быстро встала и пошла ему навстречу, взор её горел, пунцовые губы трепетали. Она ожидала своего милого, своего ненаглядного, кому давно уже отдала своё сердце.
В течение последних дней она сделала большие успехи во французском языке, и могла связать несколько фраз. Да и много ли нужно знать слов, чтобы объясниться в любви?
— Sоуеz la bienеnu! (Добро пожаловать!) — приветствовала княжна возвратившегося героя, а когда тот в восторге подал ей золотую цепь и, надев ей на шею, объяснил, что получил её как награду на турнире, она, не умея ещё отвечать сложной фразою, просто проговорила «merci», и вдруг пылко поцеловала его в самые губы!
Нужны ли были потом какие другие объяснения?
Они были счастливы, безмерно счастливы!
Глава V. Приём Витовта у императора
В то время, пока рыцари проводили время в пирах, турнирах и кутежах, их новый союзник венгерский король, он же римский император или, вернее, регент Римской империи, Сигизмунд не дремал.
Пользуясь родством с Ягайлой (он был женат на старшей сестре его первой жены Ядвиги — Марии), он вздумал выступить посредником между ними и немецкими рыцарями, разумеется, держа сторону последних. Усиление Польши было для него крайне неприятно, тогда как немецкие рыцари всегда являлись его вернейшими союзниками в войнах с соседями, да кроме того прислали ему в дар 30 000 двойных испанских червонцев.