Гавриил Хрущов-Сокольников – Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника (страница 67)

— Да, я не ожидал от него такой измены! — играя роль удивлённого и озлобленного, воскликнул Витовт. — Такое вероломство не может остаться ненаказанным! Как хорошо, что я узнал об этом так скоро!

Витовт, когда нужно, умел отлично притворяться. Ему и на этот раз удалось прекрасно сыграть роль, так что Сигизмунду и в голову не могло прийти, что автор этого компрометирующего Ягайлу письма тут, перед ним!

— О, я должен и сумею ему отомстить! — воскликнул литовский князь, — и чем скорее, тем лучше! — он теперь знал, что было на уме императора. Интересы рыцарского государства были для него выше уз родства и приязни. Он понял, что приезжай вместо него, Витовта, на съезд Ягайло, разговор бы был тот же и предложения те же, но заговор шёл бы не против Польши, а против Литвы.

Император Сигизмунд так был уверен, что ему удалось убедить Витовта в измене Ягайлы, что он тотчас перешёл на практическую почву и стал условливаться о другом, более прочном, по его словам союзе — Литвы, Ордена и Империи.

Витовт, превосходно разыгравший до этих пор свою роль, подал вид, что поддаётся на доводы, но просил подумать до следующего дня. Император дал ему своё согласие, и прощаясь с ним, обнял его запанибрата и промолвил не без лукавства:

— Не понимаю, не могу понять причины, почему литовские владыки довольствуются титулом «великого князя», и не ищут королевской короны?

Император Сигизмунд I Люксембургский

Витовт вздрогнул это была его самая заветная мечта.

— Ведь земли литовские гораздо обширней польских, — продолжал император, — ведь власть великого владыки Литвы идёт от Полангена на Балтике через Смоленск до Киева и до Черного моря. Удивляюсь! — Витовт боялся выдать себя. Давно уже эта мысль лелеялась им, давно заставляла болезненно сжиматься его самолюбивое сердце. Он ничего не ответил на сладостную речь Сигизмунда, и, сказавшись очень усталым, удалился в приготовленную для него ставку.

Это быль роскошный тёплый шатёр, раскинутый невдалеке от шатра самого императора. В маленьком городишке не нашлось достаточно роскошного дома, чтобы поместить двух могущественных владык.

Император очень был доволен свиданьем и разговором с Витовтом; он не мог не заметить, какое впечатление произвёл на литовского князя один намек на возможность получения королевской короны. Обряд коронования королевской короной так мало стоил бы и Сигизмунду, и рыцарям, а мог превратить сильного врага в верного союзника.

В то время королевские короны раздавались императором римским, разумеется, с согласия святейших отцов Пап; но так как Пап было всегда двое: один в Риме, другой в Авиньоне, а порою их насчитывалось чуть ли не десяток сразу — то весь вопрос сводился к воле императора. Тот или другой Папа за более или менее ценный подарок готов был немедленно подписать бумагу хоть на десять королевских корон.

Этим-то обстоятельством и пользовался император Сигизмунд, чтобы блеском королевского титула привлечь на свою сторону литовского князя, громадное честолюбие которого было ему известно.

Возвратясь в свою ставку, Витовт задумался. То, что предлагал ему император, составляло верх его желаний. В случае согласия с императором и немцами, победа над Польшей союзников была решена вперёд. Что мог выиграть из этого Витовт и Литва? Ведь часть Польши, разумеется, вознаградила бы его за утерянную Жмудь. Месть за смерть отца, за своё собственное поругание, плен и оковы, в которых его держал свыше восьми лет Ягайло, стоили мести за детей; затем королевская корона, корона, о которой он мечтал с юных лет, была наградой его измены.

— Да, измены, — вдруг резким диссонансом зазвучало в его воображении. — Он, Витовт, только что клявшийся Ягайле в том, что старые раны зажили, что старые счёты докончены, что у обоих один только прирожденныйвраг — немец! И тут же, через несколько дней — измена — во имя чего? Во имя королевской короны! В чью пользу? В пользу самых жестоких врагов отчизны, проклятых крыжаков!

— Но ведь жребий победы ещё в руке Божией. Но ведь победа может и должна склониться на сторону правого, а кто же, как не он, был прав в своих спорах с немцами? Победа — и тогда королевская корона сама украсит его голову. Нет, не унижением, не изменой общему делу, не предательством интересов своей родины достигнет он высшей почести, а воинскою славой, а рядом подвигов он заставит императора уже не покровительственно, а униженно предлагать ему корону.

Эти мысли, словно кошмар, душили его почти всю ночь. Он не мог спать, ему всё казалось, что, оставшись ещё на день, получив ещё свидание с императором, он не выдержит и согласится взять без боя то, что иным путем будет стоить потоков крови. Борьба этих двух чувств была так сильна, что великий князь схватил молитвенник — то, что он делал всегда в тяжёлые минуты раздумья.

Он брал молитвенник не для того, чтобы молиться по нему, а для того, чтобы гадать. Он не глядя протянул палец между листами пергамента, на которых чётко были переписаны молитвы и псалмы, и затем при свете ночника прочёл строки, оказавшиеся под пальцем.

— «Беги от ада и сотвори благо», — проговорил он вполголоса и словно какая-то блестящая мысль озарила его смущённый ум.

Он потихоньку вышел в следующий покой, где находились его свита и телохранители и отдал приказание немедленно, без малейшего шума, седлать лошадей и собираться в путь.

Служащие при нём знали, что дважды ждать приказания или возражать на его распоряжения рискованно, и через полчаса собственные кони великого князя и все кони конвоя были осёдланы, и Витовт, не послав никакого уведомления императору, не оставив ему даже письма, в глухую ночь, за час до рассвета, выступил по Краковской дороге.

Этот отъезд был настолько неожидан, что в первую минуту имперские чиновники не знали, что подумать, и боялись разбудить императора. Но когда с городских стен донесли, что Витовт и вся его свита проехали уже ворота и помчались на восток, они решились дать знать об этом своему государю.

Сигизмунд, лёгший спать очень поздно, взбесился, что его разбудили, и уверенный, что Витовт не мог уехать, не простившись с ним после столь блистательных предложений, прикрикнул на своих придворных и снова завалился спать и проспал бы до полудня, если бы рыцарский посланец, граф Фрибург, не явился к нему в ставку и снова потребовал, чтобы разбудили императора.

На этот раз Сигизмунд очнулся вполне, слова Фрибурга подействовали на него как ушат холодной воды, и апатия сменилась нервной торопливостью.

— Скорей, скорей! Седлайте коней! Трубите сбор, я сам скачу в погоню за беглецом.

Действительно, и часу не прошло, как отряд имперских войск с самим императором во главе на всех рысях выступал вслед за бежавшим Витовтом.

Почти целые сутки длилась погоня. Наконец беглец был настигнут, но в такой пересеченной местности, которая делала всякие неприязненные действия невозможными.

Витовт, дойдя до этого укреплённого самой природой места, остановился на ночлег. Он знал, что за ним будет погоня, и принял все меры предосторожности.

Действительно, догнав беглеца, Сигизмунд понял, что силой с ним ничего не поделаешь и, понадеявшись больше на свою хитрость, чем на рискованный план захвата литовского князя, один, при двух трубачах и знаменщике, выехал на переговоры с Витовтом.

Витовт, предупреждённый об этом, тоже с небольшой свитой выехал вперёд, но на небольшое расстояние от своего лагеря. Он знал что австрийцев, так же как и немцев, всегда надо остерегаться. Насилие, яд и нож были их излюбленными слугами.

Император и Витовт съехались.

В том месте, где они находились теперь, на краю большой Краковской дороги, не было ни жилья, ни даже походного шатра. Свидание происходило на открытом воздухе.

Один из оруженосцев литовского князя накрыл ковром обломок скалы, лежавшей у дороги, и два высоких собеседника уселись на этом импровизированном ложе. Обоих занимали слишком важные вопросы, чтобы заботиться об удобстве седалищ.

— Прошу прощенья у вашего величества, — первый начал Витовт, — что, нарушив правила гостеприимства и придворного этикета, уехал от вас не простившись. Но мы, литвины, люди лесов и степей, я убоялся слабости своего характера, убоялся попасть в сети дьявола и бежал.

— Как в сети дьявола? Я не понимаю вашу светлость.

— Именно в сети дьявола! Бес честолюбия ослепил меня. За блеск королевской короны я чуть не предал родины, брата и друга, который доверил мне свою честь.

— Но разве он не так же действовал относительно вашей светлости, разве вы забыли, разве вы могли забыть те дни, когда бежали от его клевретов к братьям ордена? Вы клялись им в братском союзе и верности. Разве эти клятвы расторгнуты!?

Сигизмунд говорил слово в слово то, что ему подсказал раньше рыцарский посланец.

Витовт встал со своего места.

— Ваше величество спрашивает, забыл ли я, что и в чём я клялся ордену. Я отвечу: не забыл, я слишком хорошо это помню. Ваше величество спрашивает: расторгнуты ли эти клятвы? Отвечу — да, расторгнуты и навсегда!

— Но кем же?! Святейший отец Папа писал мне, что клятву на алтаре только он один расторгнуть может и что ни прелаты, ни кардиналы не могут освободить от неё.

— Её расторгли сами рыцари, убив моих двух сыновей! — чуть не крикнул Витовт. — Тут уже я дал клятву, и эта клятва никогда мною не забудется: не положить оружия, пока у Христовых распинателей останется хотя бы один рог. И я эту страшную священную клятву чуть не забыл. Чуть не забыл вчера, когда ваше величество посулил мне корону! Нет, нет и нет! Другом немцев я быть не могу, в союзе с ними быть не желаю, помогать им против моего кровного считаю преступлением!