Гавриил Хрущов-Сокольников – Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника (страница 68)

Сигизмунд понял, что ставка с его стороны была проиграна.

— Но ваша светлость, — вдруг заговорил он, — наш разговор и моё предложение, надеюсь, останутся тайной для всех. Я доверился вашей светлости, и надеюсь, не буду выдан головой.

— В этом даю слово. Ни король, мой брат, ни даже духовник мой никогда не узнают, о чём шёл разговор меж нами.

— Но я попросил бы на это присяги вашей светлости. Витовт вспыхнул.

— Мы в Литве присяги не знали, её ввели к нам ваши же крыжаки. Я клянусь словом литовского князя, и для меня нет клятвы выше этой! Клянусь не открывать ни слова из нашего разговора никому до той поры, пока ваше величество не объявит войны или мне, или моему союзнику и брату.

— И это верно? — воскликнул император, схватывая Витовта за руку.

— Я не немец, чтобы играть клятвами как мячами.

— Верно, и не требую иной клятвы! — Сигизмунд понял, что у него нет сил заставить литовского князя подчиниться его воле, и он думал хоть этим доверием угодить ему.

Через несколько минут после горячего по виду прощания оба монарха скакали к своим лагерям, а на заре оба отряда направлялись в противоположные стороны.

План Сигизмунда не удался. Но коварство не могло остаться ненаказанным. Слишком понадеявшись на своё красноречие, хитрость, и честолюбие литовского владыки, император слишком затянул время и своим вмешательством, обещаниями устроить мир обманул рыцарей. Они упустили самое дорогое — время, и когда, наконец, уверенные в неизбежности войны, бросились нанимать войска, которые всю зиму и весну целыми толпами бродили по Чехии и Валахии, их уже не было. Девять десятых была нанята на службу короне польской предусмотрительным подканцлером Николаем Тромбой через его агентов. Остались только одни оборвыши, забракованные вербовщиками.

Гроссмейстер и маршал чуть волосы на себе не рвали от досады, но дело было упущено, и снова дружба императора оказалась роковою. Рыцари узнали об этом слишком поздно.

Теперь предотвратить войну можно было только отказавшись от всего, что рыцари успели захватить в первые дни войны с Польшей, до заключения перемирия, и отказаться от всяких покушений на Дрезденек, из-за которого, собственно говоря, и возгоралась война с Польшей. Отступать теперь было и поздно, и позорно. До окончания срока перемирия оставалось всего несколько дней и рыцари послали сказать Ягайле, что не дадут ему больше ни дня срока.

Ягайлу этот новый вызов не удивил. Он уже знал, что от переговоров с императором ничего не вышло, и со всей энергией своей нервной натуры деятельно собирал войска и двигал их к Плоцку, как было решено при свидании в Бресте.

Витовт, со своей стороны, был у Ягайлы при проезде после свидания с императором, но не сказал ему о предложении Сигизмунда, он умел держать своё слово. Он только помнил одно: «За неделю до Петрова дня, под Плоцком», и это были его последние слова при прощании с королём.

Почти в самый день его отъезда из Кракова туда явился герольд императора Сигизмунда и, по обычаю того времени, торжественно объявил от имени своего повелителя войну королю Ягайле и князю Витовту!

— Будь за вами хоть вся Европа — не страшусь я её, за мною правда Господня — она укажет виновных! — воскликнул Ягайло.

Но и тут император Сигизмунд поступил, как поступал всегда, т. е. изменнически. Его герольд на тайной аудиенции, испрошенной у короля, заявил Ягайле, что объявление ему войны императором только фиктивное и что император вовсе не думает начинать неприязненные действия.

Глава VI. Почестный стол

Рыцарские войска вступали в пределы Великой Польши несколькими колоннами. Дороги, по большей части, были не проезжими, и только главный отряд, при котором находился сам великий магистр, великий маршал, все высшие чиновники ордена и большая часть именитых людей иноземных, направлялись по довольно сносной торговой дороге по направлению на Золотырню.

Рыцари несколько изменили свой маршрут вдоль границ собственных владений для того, чтобы на неприятельской земле отпраздновать тот «почестный пир», приглашения на который вот уже более года были разосланы орденским капитулом ко всем дворам и ко многим славным представителям западного рыцарства.

Весьма и весьма многие откликнулись на этот призыв и прибыли к Мариенбургу и буквально проживались в ожидании счастливого дня, который должен был вознаградить их за все расходы и лишения.

Уже с давних лет Тевтонский орден вымолил у Папы, разумеется, путем больших денежных жертв, привилегию на устройство этих почётных, или, как тогда говорили, почестных столов.

Эти столы стоили рыцарству сотен тысяч на устройство и на подарки, а приносили им миллионы! Немцы-рыцари умели из всего извлекать выгоду!

Как каждый рыцарь гордился своим посвящением, если ему удавалось получить его на неприятельской земле или ввиду неверного войска, так и почестный стол был, так сказать, последней почестью, последним торжественным актом признания героизма заслуженного рыцаря, венчанием всей его карьеры.

За почестный стол сажали не более 10–12 рыцарей, и этого почёта удостаивались только те, за кем первенство было признано советом из старейших и знаменитейших рыцарей. Для того, чтобы заслужить такой триумф, иногда рыцари приезжали из отдалённейших частей Европы, тратили сумасшедшие деньги на сборы и дорогу, закладывали и продавали свои поместья, чтобы только в полном блеске явиться на состязание чести. Нигде, ни в одной христианской стране, не было ничего подобного. Немудрено, что, едва прослышав об устройстве почестного стола, рыцари всех народов римско-германской Европы стекались в Мариенбург, чтобы, если возможно, попасть в число избранных.

Так и на этот раз более 300 рыцарей со всех концов Германии, Италии, Англии, даже Франции и Испании прибыли на зов меченосцев и всё лето провели в нетерпеливом ожидании торжества.

Религиозный фанатизм многих из гостей был так велик, что они давали обеты не пить вина, не надевать другой одежды, кроме волосяной, пока не уничтожат своим мечом одного или нескольких сарацинов!

Сражаясь в Святой Земле против воинов Саладина, меченосцы всюду видели сарацин и вечно называли литовцев северными сарацинами! Хотя не только Польша, но и большая часть Литвы, за исключением Жмуди, давно уже были землями христианскими, но, возбуждая рыцарство к войне с ними, рыцари креста и меча величали их язычниками, сарацинами и звали гостей-рыцарей в новый крестовый поход против сарацин!

Целью их теперешнего наступления был плохо укреплённый польский городок Золотырня, ветхие стены которого могли с успехом сопротивляться только лёгким налётам, но не могли выдержать и недели правильной осады.

Едва комендант, храбрый шляхтич Зензивей герба Топорик, узнал о том, что в окрестностях появились немецкие разъезды, он тотчас выжег форштаты, завалил ворота и приготовился к обороне. Он знал, что польское войско подступает уже к Плоцку, а литовские войска стягиваются к Ковно.

По всем приготовлениям, которые производились в крае, ясно было видно, что война предстоит нешуточная, и потому пан Зензивей, насколько мог, подправил крепостные верки, заготовил достаточно провианта и оружия, и, хотя знал, что крепость его не выдержит продолжительной осады, решил защищаться до последней возможности.

Бесконечными лентами тянулось крестоносное войско. По мере того, как оно выходило из-за леса и строилось в лагерный порядок, разбивая палатки и шатры, храбрый комендант вместе с лучшими людьми города считали знамёна (или хоругви), приведённые рыцарями.

Почти весь день дефилировали рыцари из леса, и к вечеру их воинство охватило весь замок и город. Это было пёстрое, движущееся, живое кольцо людей, лошадей, возов и вьюков, сзади которых начал вырастать громадный лагерь.

Очевидно, немцы хотели не только осадить город, но воспрепятствовать даже отступлению и бегству гарнизона. Число их войска было так велико, что горожане, объятые паническим страхом, умоляли коменданта сдаться тотчас же.

Пан Зензивей вспылил и прогнал со стены малодушных. Но и это не помогло: в ту же ночь человек двадцать наиболее трусливых тайно бежали из города, но немцы не пропустили их сквозь своё роковое кольцо, они бичами прогнали их обратно к крепостным стенам, отказываясь даже брать их как пленных.

— Вы нам нужны для другого! — со злобной улыбкой крикнул им рыцарь Зоненберг, который, по поручению гроссмейстера, заведовал осадой.

Долго молили несчастные, чтобы Зензивей пустил их обратно в крепость; наконец, когда, он сжалился и велел приотворить железную калитку, пробитую в кованых воротах, и впустил их, то долго допрашивал о том, что они видели у рыцарей.

Его чрезвычайно удивил отказ рыцарей взять их как пленных и фраза, сказанная известным ему своей свирепостью рыцарем Зоненбергом: «Вы нам нужны для другой цели».

— Для какой? Что ещё затевают эти варвары, позорящие святой крест, пришитый на их плащах?

Никогда бы не мог честный поляк, ни даже дикий жмудин, придумать ту утонченную подлость, ту безжалостную участь, которой презренные представители германской культуры обрекли ни в чём не повинный город!

Им надо было торжественно отпраздновать почётный стол, угостить рыцарей-гостей интересным занимательным зрелищем, и они решили доставить им это невинное удовольствие, пожертвовав для этого населением целого славянского города. Немцы никогда не считали ни славянских жертв, ни славянской крови! Лишь урок Грюнвальда отрезвил их, но и то ненадолго!