Гавриил Хрущов-Сокольников – Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника (страница 64)

Это прекрасно понял и великий магистр. Не желая лишиться такого могучего воина, каким был граф Брауншвейг, он приказал герольдам прекратить бой, но граф Брауншвейг первый подскакал к барьеру и стал умолять, чтобы ему дозволили довести бой до конца.

— Но, благородный брат, ты без щита, нельзя дозволять продолжать бой при таких условиях, — заметил великий магистр.

— С помощью Божией я и без щита одолею соперника! — гордо воскликнул немец.

— Я равняю шансы боя! — в свою очередь отозвался герцог Валуа и бросил на арену свой стальной щит. — Где правда, там и сила!

— Где Германия, там и победа! — в свою очередь воскликнул граф.

Великий магистр махнул рукой в знак позволения, и оба рыцаря, повернув своих коней, помчались на арену.

На этот раз бой становился гораздо решительнее и опаснее. Мечи скрестились в воздухе, и целый ряд звонких ударов прозвучал по шлемам и панцирям силачей.

Кони, превосходно обученные для турнира, стояли теперь друг против друга как вкопанные, только белая пена клубилась с мундштуков да горячее дыхание обдавало друг друга.

Приподнявшись на стременах, рыцари схватили мечи обеими руками и молча наносили друг другу самые ужасные удары. Но всё напрасно, сталь встречала или сталь меча, или шлем, или панцирь. Зрители, затаив дыхание, с замирающими сердцами следили за перипетиями боя. Рыцари, разумеется, сочувствовали своему, но гости и большая часть горожан держали сторону храброго француза. Невольные взрывы криков вызывались при каждом ловком ударе. Но бойцы уже выбивались из сил, ещё не успев решить победы.

Турнирный поединок

В эту секунду Пегас, конь герцога, вероятно оскорблённый близостью морды незнакомого ему коня, пользуясь тем, что господин схватил обеими руками меч и тем самым не мог уже сдерживать его удилами, вдруг взвизгнул и укусил коня соперника за шею. Тот, не ожидавший такого нападения, шарахнулся в сторону, и в то же мгновение меч, падающий на шлем графа Брауншвейга, по увеличившемуся расстоянию между бойцами, скользнул только по шлему графа, пронёсся ниже и концом своим задел благородное животное по шее.

Почувствовав боль, конь графа сделал отчаянный прыжок, и вдруг взвился на дыбы, как свечка. Всадник не мог удержаться в седле и свалился. Теперь никто не мог более оспаривать победы у герцога. Виваты и громкие крики одобрения толпы смешались с рёвом труб, гремевших победный туш.

Герольды и приставы бросились поднимать Брауншвейга, но он и сам вскочил на ноги и требовал продолжения боя. На этот раз великий магистр решительно отказал в этом, и, встав со своего места, подошёл к самому барьеру.

Граф Брауншвейг в поединке

Победитель сошёл с коня и, сняв шлем, шёл по ступенькам, ведущим от арены к ложам. Подойдя на расстояние трёх шагов к магистру, он преклонил одно колено, и великий магистр собственноручно надел ему на шею широкую золотую цепь с белым изображением орла с распростёртыми крыльями.

— Ты можешь гордиться, благородный герцог и желанный гость наш, — проговорил он внушительно, — ты сегодня в примерном бою победил нашего лучшего и сильнейшего бойца. Да дарует тебе Господь Вседержитель такую же крепость мышц в борьбе с неверными.

— Не горжусь победой, она — от Господа Бога, — отвечал француз, — но горжусь честью быть в рядах такого храброго и благородного воинства, чуждого всяких козней против нас, иностранцев!

Если бы великий магистр мог знать о той сцене, которая разыгралась в лагере перед самым отъездом герцога на турнир, он понял бы ядовитый намек, сделанный французом, но до него ещё не могли дойти вести о неудавшемся злостном покушении, и он принял слова француза за чистую монету.

— Очень рад, благородный герцог, что тебе нравится среди нас. Для нас же все христианские рыцари, идущие на брань с неверными, — братья во Христе.

Поцеловав затем, по этикету, победителя в лоб, великий магистр снова вернулся на своё место, указав герцогу место между знатнейшими рыцарями.

Начинался новый бой.

На арену, одетый поверх панциря в пеструю, вышитую шёлками и серебром одежду, явился венгерский рыцарь Дономан Дисса, и тотчас вслед за ним, словно ураган, примчался громадный атлет на рыжем коне.

Несколько минут, пока рыцари объезжали круг, почти никто не мог признать второго рыцаря, и лишь только тогда, когда оба они остановились перед трибуной гроссмейстера, и рыцарь поднял забрало, все увидали багровое лицо графа Рочестера, знакомого всем рыцарям по неслыханным кутежам, продолжавшимся во всё время его пребывания в Мариенбурге ежедневно, вернее, еженочно.

Трудно было отгадать, кто победит в этом удивительном бою: лёгкий ли, как ветер, и увёртливый, как змея, венгерец, или могучий, как дуб, но и, как медведь, неповоротливый англичанин.

Ропот удовольствия прошёл по всем зрителям, когда Дономан Дисса налетев, как птица, на графа Рочестера, поразил его ударом сабли по шлему, а тот, словно не почувствовав удара, взмахнул ему вдогонку мечём, но, разумеется не успел ещё нанести удара, как венгерец был уже далеко.

— Ну, погоди же ты, рыжий дьявол! — воскликнул Дономан, — я выучу тебя быть проворнее.

Второй налёт тоже не имел ни малейшего успеха. Теперь настала пора действовать англичанину. Пришпорив своего кровного коня, громадный богатырь ринулся на своего соперника, и хотя тот увернулся от первого удара и снова ударил по плечу англичанина, но не мог избежать столкновения и рукопашного боя.

Увлечённый боем и рассерженный дерзостью противника, граф Рочестер, притиснувшись вплотную к сопернику, вместо того, чтобы биться мечом или булавою, вдруг сделал движение в сторону венгерца, обхватил его своими мощными руками, сорвал с седла, и, как маленького мальчика, промчал на руках через всю арену и сбросил на землю перед самой ложей великого магистра.

Ни громкий клик толпы, ни почесть, возданная его могуществу самим великим магистром — ничто, казалось, не могло разогнать мрачную флегму англичанина, а на обычную фразу гроссмейстера, поздравлявшего его с победой, он отвечал:

— А поход скоро? У меня руки чешутся переведаться с этими сарацинами.

Великий магистр чуть усмехнулся.

— Через неделю мы выступаем и, если в моём войске окажется только десять силачей, как ты, благородный граф и брат, мы так же бросим к подножию алтарей христианского великого Бога злых язычников, как ты бросил к нашим ногам юного венгерского удальца, осмелившегося вызвать тебя на бой.

За этим боем следовало ещё несколько других, кончившихся довольно благополучно. Затем наступило состязание стрельбы в цель и, наконец, в пешем бою на шпагах.

Все отличившиеся были щедро награждены, и турнир заключился торжественным шествием всех участников мимо великого магистра. На нём не присутствовали только двое: граф Брауншвейг, сильно потерпевший в бою, и герцог Валуа, уехавший домой до конца турнира.

Это новое отступление от этикета было замечено всеми членами орденского капитула, но они затаили месть до поры до времени, надеясь рассчитаться с надменным французом впоследствии. Немецкие рыцари никогда не прощали обиды. Это чувство искони присуще германской расе!

Герцог уехал с турнира по двум причинам; ему приходилось, во-первых, сидеть рядом с людьми, в которых он увидел своих врагов и, во-вторых, он чувствовал, что недостаточно поблагодарил княжну, спасшую, как он теперь был убеждён, ему жизнь!

Не успел герцог со свитой доехать до своего лагеря, как выехавший ему навстречу молоденький паж порадовал его известием. Обещанная герцогом награда подействовала. Изменник конюх Георг Мейер был пойман и теперь, закованный в колодку, ожидал решения своей участи.

Глава IV. Допрос немца

Соскочив с коня и наскоро сбросив с себя боевые доспехи, герцог приказал привести пойманного негодяя.

Георг Мейер вышел с самоуверенным видом немца, который знает, что у него есть крепкие защитники.

— По какому праву меня арестовали? — дерзко спросил он, думая этим сконфузить французского рыцаря.

— По праву господина, у которого бежал слуга-предатель! — сдерживая свой гнев, отвечал Валуа.

— Я не раб, меня может арестовывать только суд! Я истинный немец и не признаю иного суда, как суд господ-рыцарей. Я буду жаловаться.

— Ну, хорошо, я предам тебя суду за покушение на мою жизнь, а за порчу коня проучу и здесь. Эй! Двух конюхов с бичами! — крикнул герцог. — Мессир Франсуа! — и тотчас в ставке появилось два широкоплечих нормандца, беспрекословных исполнителей воли своего господина.

Увидев вошедших, немец затрясся всем телом. Он понял, что герцог не из тех, кого можно запугать крейцхерами. Он вдруг повалился на колени перед герцогом.

— О, я клянусь, клянусь Пресвятой Девой, я невинен! Я невинен! — вопил он, стараясь охватить колени молодого человека.

— Кто же, если не ты, ранил в бок Пегаса, кто же, как не ты, воткнул гвоздь в седло? И это — в день турнира? А? Говори, негодяй?!

— Видит Бог, не я! Видит Пресвятая Дева, не я…

— Так кто же? Говори, злодей! — крикнул на него взбешённый герцог.

— Не могу, не могу сказать! — продолжал Мейер, которого слуги герцога привязали, между тем, к колодке.

— Скажешь, негодяй, или умрёшь под ударами!

— Не могу, великая клятва сковывает мои уста. Не могу!

Герцог махнул рукой — и два удара бича легли по спине немца. Он извивался как змея и старался кричать как можно громче, думая криками призвать к себе на помощь.