Гастон Леру – 1905 год. Репетиция катастрофы (страница 21)
Мы стояли, уминали снег галошами и ждали, когда придет локомотив. Стояли мы долго, но, наконец, дождались. Прибежавший нам на помощь паровоз тяжело дышал, словно лошадь, разгоряченная от долгого бега, и выбрасывал клубы пара в белый от мороза утренний воздух.
Поезд прибыл на Николаевский вокзал. Я узнал, что на его захват были брошены основные силы повстанцев. Войска, верные адмиралу Дубасову69, успешно защитили его. Если бы повстанцам удалось захватить вокзал, подвоз в Москву подкрепления из Санкт-Петербурга стал бы невозможен. А надо сказать, что подавление восстания удалось именно благодаря подоспевшему подкреплению. Пока оно не оказалось в Москве, Дубасов проявлял полную беспомощность. Сломить сопротивление повстанцев смогли лишь гвардейские части. Дубасов потребовал, чтобы Дурново прислал ему гвардейцев, и по приказу Николая II в Москву направили Семеновский полк под командованием полковника Мина70, который к тому времени уже не раз доказал, что он умеет наводить порядок.
Напротив Николаевского вокзала расположен Казанский вокзал. Их разделяет огромная площадь. Ее и надо пересечь, чтобы проехать с севера России на юг. Революционеры удерживали юг в том смысле, что Казанский вокзал находился у них в руках. Именно оттуда они штурмовали Николаевский вокзал, превратившийся в неприступную крепость. Атакующие находились в шестидесяти метрах от защитников вокзала. Царские артиллеристы показали себя настоящими героями. Пушки были выставлены полукругом у ступеней вокзала и стреляли по неприятелю прямой наводкой. Сколько людей погибло за трое суток, пока длилась эта бойня? Этого мы никогда не узнаем!
Какой-то человек хватает меня за рукав и показывает пальцем на собачью будку. Вся она усеяна пулевыми отверстиями. Человек нагибается и зовет: «Цыган, Цыган!» Большущая черная собака высовывает добродушную печальную морду. Над правым глазом у нее кровоточит рана: в Цыгана попала пуля.
Солдаты рассеяли революционеров и разогнали жителей всех расположенных поблизости домов, но вытащить из будки Цыгана им не удалось. Пытались вытянуть его за цепь, но безуспешно. Цыган больше не желает видеть людей.
Что бы вы ни увидели сейчас в городе, все наводит на горькие мысли о гражданской войне. Это и порушенные ограды, и почерневшие кирпичи, и обрушившиеся дома, но больше всего навевают тоску виднеющиеся повсюду темные пятна на белом снегу и мрачный вид улиц, в том числе и тех, до которых не добрались ни железо, ни пламя. Все стены словно пропитаны страхом, а подавленный вид прохожих довершает картину всеобщего уныния. Господи, как же дрожали все эти дома! Как поспешно живущие в них люди заколачивали досками окна! Только бы ничего не видеть! Только бы ничего не знать! Среди глухих стен безжизненно движутся ослепшие люди. На каждом человеке зримо проступает отпечаток беды и убийств!.. Вас постоянно задевают какие-то кошмарного вида бараньи полушубки, от которых разит нищетой и смертельной опасностью.
Даже Кремль накрепко закрыл свои ворота. Такое случается только во времена великих трагедий. Бывает и так, что долгие годы кремлевские ворота не желают открываться, и чтобы их расшевелить нужно долго и горячо молиться. Последний раз эту священную цитадель закрывали для публики в связи с убийством великого князя Сергея71. Теперь место его гибели огорожено, заставлено траурными венками, и здесь днем и ночью горит лампада, что еще больше усиливает атмосферу траура… Весь город погружен в траур… За этими зубчатыми стенами спрятаны неисчислимые сокровища церквей, ювелирные изделия, драгоценные камни на окладах икон. Всего этого хватило бы, чтобы прокормить в этом году и в следующем, и еще через год всех голодающих в России. Вот Спасские ворота в кремлевской стене. Проходить через них можно лишь с непокрытой головой (Наполеон осмелился въехать в Спасские ворота, не обнажив голову, так случилось чудо: его лошадь споткнулась, и шляпа императора слетела с головы). И вот я вижу, как от Спасских ворот до церкви Рождества Богородицы бродят туда-сюда голодные люди и озираются по-звериному…
Внезапно со стороны Зоологического сада, откуда-то с севера, слышится звук пушечного выстрела. Он доносится издалека. Значит, где-то продолжают держаться революционеры. У них остается единственная надежда: укрыться на бескрайних и таинственных сельских просторах, где они наберутся новых сил для новых сражений. На самом деле здесь в Москве они едва не одержали победу. Целых восемь дней Москва дрожала от страха. Войска были измучены, требовали подкрепления, а в Санкт-Петербурге все колебались, не решались оставить столицу без войска… Если бы в Санкт-Петербурге была предпринята даже самая робкая попытка восстания, то император ни за что не отправил бы в Москву Семеновский полк, никогда не разрешил бы своей гвардии оставить столицу и хозяина империи, и тогда… Тогда, возможно, Москва превратилась бы во вторую столицу, столицу революции. Но в Санкт-Петербурге народ не поднялся на борьбу… В результате империя устояла, а восстание в Москве стало лишь эпизодом революционной смуты.
Окраины Москвы пустынны. За окраинами поля, а там… волки, звери и люди… Не знаю почему, но мне тяжело начинать разговор о тех, кто остался в живых. Разговор о мертвых не так печален. Давайте лучше о мертвых. На Пресню опустилась ночь. Быть может, казаки позволят нам пройти по дорожке, что ведет к церкви Святой Богородицы, и мы узнаем, почему вчера в этом месте было так шумно и дымно.
Нас и вправду пропускают.
И вот мы идем в сторону Голубинской улицы, и, двигаясь по дороге, начинаем понимать, как тщательно здесь все расчищено от трупов. Мне трудно описать словами открывшееся перед нами зрелище. Их всех уложили небольшими кучками, так что места они занимают немного, и сани траурного кортежа теперь легко могут проехать. А расчистка все продолжается… Через несколько дней несведущий человек уже и не обнаружит следов разыгравшейся драмы. Расчистка продолжается. Наводят порядок. Покидая это страшное место, мы повстречали пятнадцать человек. Они несли пятнадцать новых газовых фонарей. Шли они в затылок и были похожи на участников веселого номера в кабаре. Сходство показалось разительным. Возникло ощущение, что сейчас они запоют: «Вот шагают фонари, фонари, фонари…» Не только руины остаются после революции.
Декабрь 1905 г.
Молодежь Москвы мертва!..
В Москве хоронят совсем молодых людей!.. Поэтические грезы и высокие чувства уже никогда не коснутся этих молодых душ. Они не успели ими насладиться. В их возрасте молодежь других стран переживает волнения первой любви, сладость юношеских неистовств. Российский же юноша успел лишь почувствовать, как сильно бьется в его груди сердце истинного апостола новой жизни. Российскую молодежь дорога жизни повела в деревню и на заводы, и не было ни одного уголка русской земли, где они не слышали бы стоны народа. А теперь эта молодежь мертва, и вокруг трупов молодых людей уже не услышишь стонов, потому что те, ради кого они умерли, не осмеливаются даже стонать…
Какими словами можно описать драму смерти, настигшей их на этих хрупких баррикадах, и то, с каким изяществом приняли они свою смерть? Как описать кровавую идиллию, по которой прошлись сапогами солдаты полковника Мина, флигель-адъютанта императора? Скорбящая Богородица, Богородица Москвы, укрыла покровом последнюю баррикаду, коснувшись губами и павших на ней рабочих, и школьных однокашников, взлелеявших несбыточную мечту, молодых птенцов, подстреленных на взлете, едва успевших встать на крыло…
Когда попадаешь в эти места, не стоит и спрашивать, куда и как пройти. Здесь грозный демон революции повсюду оставил свои опознавательные знаки: на земле, на стенах, даже в воздухе, которым мы дышим. Порохом уже не пахнет, но как же сильно пахнет гарью! Удивляет лишь одно: столь ожесточенная схватка оставила после себя не так много развалин. А дело в том, что пожары возникали только при стрельбе зажигательными снарядами. Пули и обычные снаряды выполняли, как правило, «чистую» работу. Дыры в стенах домов похожи на раны без нагноения. Наложи пластырь, и они быстро затянутся. Революционеры потерпели поражение, но не впали в безысходное отчаяние, побуждающее человека все крушить на своем пути. Они тоже сеяли смерть, но не жгли все вокруг. Эти люди не пытались разрушать, они стремились все перестроить по-своему. Среди них не было поджигателей. Один студент, которому довелось пройти дорогой смерти здесь, на Садовом кольце, когда вокруг умирали его товарищи, сказал мне: «Мы бились, но в наших сердцах не было злобы. В сердцах наших была и есть любовь!»
И тем не менее, эти же люди, рассуждающие о любви, успели показать себя с ужасной стороны. Устроенные ими казни поражают своей свирепой простотой72. Помните, как казнили начальника Московской сыскной полиции Войлошникова? Вечером, закончив дневные труды (понятно, что за труды в такие времена!) он явился домой, к жене и детям. Проживали они в квартире в доме Скворцова, что в Волковом переулке. Для тех, кто не знаком с порядками в этой стране, конечно, покажется странным, что к одному из руководителей секретной полиции не приставили охрану. Не поставили солдата на посту, даже городового не выставили у дверей квартиры, в которой проживал человек, фактически приговоренный к смерти. В тот вечер, 27 декабря, Войлошников со своей семьей ужинал у себя дома. Он уже успел успокоить жену, сказав ей, что скоро будет наведен порядок, так как из Санкт-Петербурга пришлют войска, которые нанесут решающий удар по революционерам. К тому времени наступила ночь. Люди готовились ко сну. Город затих. После ужаса, творившегося днем, перестрелка временно прекратилась. Лишь изредка вдалеке раздавались одиночные винтовочные выстрелы. Все было мирно в Волковом переулке. Внезапно рядом с домом появились боевики. Было их человек двадцать, и командовал ими какой-то юноша. Они скрутили перепуганных дворников и проникли в дом Скворцова. Было видно, что они хорошо знают, куда идти и в какую дверь стучать. Командир три раза постучал в дверь квартиры Войлошникова: «Откройте!» Войлошников встал, вместе с женой и детьми подошел к двери и стал прислушиваться к звукам на лестнице. Спросил, кто там и что им надо. Ему сказали: «Открывайте немедленно, иначе выломаем дверь.» Объяснили, что сопротивление бесполезно, что на чью-то помощь ему рассчитывать не стоит, и