Гарриет Тайс – Кровавый апельсин (страница 25)

Глава 13

Я вернулась из Брайтона и выбрасываю все из головы – стыд за состояние, в котором персонал увидел номер; поспешный отъезд. Единственным плюсом стало то, что бронировал отель Карл, поэтому везде фигурировало только его имя, а мое – нет. На этой неделе я каждый вечер пытаюсь сесть и обсудить с ним, что и где пошло не так, но каждый вечер Карл уклоняется от любых моих комментариев, прикрываясь вежливостью. Уклоняется он ловко – то работает допоздна, то рано ложится. Я готова сдаться. С каждым днем случившееся отходит все дальше на второй план. В четверг начинается слушание о признании вины по делу Мадлен, запрошенные мной показания свидетелей льются как из рога изобилия, полные подробностей и вариантов защиты. Карл говорить отказывается, зато словоохотливы потенциальные свидетели.

«Удивлена, что это не случилось раньше. Мадлен со стольким мирилась! Я видела раны, порой синяки у нее на лице и на руках. Летом 2017 года я с ужасом заметила у нее на кисти три сигаретных ожога. В чем дело, Мадлен так и не объяснила, но случайными те ожоги не казались, – пишет ее подруга Мод, мать однокашника Джеймса по приготовительной школе и флорист. Не просто флорист, а с адресом в Мейфере и с симпатичным дополнением в виде вечерних курсов, вроде тех, на которые мне одно время хотелось записаться. – А однажды я видела, как Эдвин с ней разговаривает – тон был ужасный, злость в чистом виде. Их сын Джеймс часто болел, и Эдвина это сильно раздражало. Думаю, он считал, что Мадлен слишком нежит мальчика. При мне он кричал на Мадлен за то, что она досрочно забрала Джеймса домой: „Поверить не могу, что ты так поступила! Я этого больше не потерплю!” Голос Эдвина звучал по-настоящему страшно».

Пока рассказ Мадлен о ее браке подтверждался полностью. Услышанное мной отлично впишется в убийство в состоянии аффекта и переквалифицирует убийство в непредумышленное, как я ей и обещала. Нам нужно доказать, что насилие в отношении Мадлен совершалось регулярно, что случившееся тем вечером стало последней каплей, что сказанное и сделанное Эдвином довело бы до крайности любого. Судя по откровениям Мадлен, так оно и было.

«Мадлен Смит – пациентка моей клиники общей практики на Уигмор-стрит с 2007 года. Все эти годы она обращалась ко мне с различными ранами и повреждениями, большинством поверхностными, но порой требующими больничного лечения. Воспоминания свои я освежил, пользуясь заметками, копии которых приложены к данному заявлению как Документ 1. Однако на общем фоне выделяются два случая, которые я прекрасно помню без заметок. Первый был летом 2009 года. Джеймс, сын Мадлен, в ту пору пятилетний, тоже был моим пациентом. Его доставили ко мне с сильной рвотой и диареей, таким обезвоженным, что потребовались госпитализация и введение регидрационных препаратов через внутривенную капельницу. Следующим утром Мадлен пришла ко мне с сильным ожогом на правом бедре. Она сказала, что накануне вечером так расстроилась из-за госпитализации Джеймса, что случайно пролила на ногу целый чайник кипятка. Держалась Мадлен странновато, но я списал это на естественное беспокойство о заболевшем сыне. Второй случай свежее, датируется 2017 годом. На прием Мадлен пришла расстроенной. Перестав плакать, она показала мне левую руку, на которой было три сигаретных ожога. Казалось, сигарету тушили ей о тыльную сторону руки. Я спросил, как это случилось, а Мадлен не ответила – снова расплакалась и сказала, что муж отправляет Джеймса в школу-интернат и она очень этому не рада. Я обработал ожоги и попробовал расспросить Мадлен о случившемся. Еще меня встревожил ее левый мизинец, искривленный, будто его сломали, и теперь кости соединялись неправильно. Я спросил Мадлен и про ожоги, и про мизинец. Она ушла, не ответив ни на один из вопросов, и с тех пор я ее не видел. Полная информация о тех случаях также содержится в приложенном файле».

Я читаю врачебные заметки – длинный перечень ожогов, порезов, синяков. Хронология показывает на два-три инцидента в год, с пиками в 2009-м и в 2017-м, на это указывают заметки доктора. Вероятно, он описывает самые серьезные инциденты, хотя в другой раз ему пришлось зашивать порез у Мадлен. «Я такая неловкая», – сказано в заметках. Такие фразы встречаются сплошь и рядом. Ни разу я не почувствовала, что доктор добивался подробных объяснений, хотя однажды он об этом задумался. «Я считал, что, если надавлю на Мадлен, она перестанет ко мне ходить. А так у меня, по крайней мере, есть данные обо всех повреждениях. Реши она когда-нибудь подать жалобу, мои записи можно было бы документально оформить» – так закончил свое заявление доктор.

Все это поможет Мадлен, очень поможет, если не будет иметь решающего значения. Для меня ценнее всего показания Питера Гаррисона, преподавателя французского, в каникулы обучавшего Джеймса на дому. В его словах впечатления от общей атмосферы, которую он почувствовал у Смитов: «Когда Эдвин был на службе, дышалось спокойнее, а вот при нем Мадлен и Джеймс постоянно нервничали», – и от конкретного случая шестимесячной давности, когда они с Джеймсом занимались за кухонным столом: «Когда Джеймс задрал джемпер, чтобы снять, задралась и футболка. Я увидел его грудь и испытал самый настоящий шок. Все ребра были в синяках, темно-и светло-пурпурных. „Регби”, – сказал Джеймс, перехватив мой взгляд. Я расспрашивать не стал, о чем сейчас жалею. Дело в том, что во время летнего семестра школьники в регби не играют. Они играют в крикет».

Прочитав показания Гаррисона, я делаю небольшую паузу. Вообще-то рассказ Мадлен подготовил меня к подобному, но сердце все равно сжимается.

Краткий итог психиатрического освидетельствования также не обманул наши ожидания. Полностью отчет будет готов недели через две, жду не дождусь его. Пока все факты говорят в защиту Мадлен. У меня хорошее предчувствие о предстоящем процессе.

В парике и мантии я встречаю Патрика и Мадлен у дверей седьмого зала Центрального уголовного суда. Фрэнсин тоже здесь, но держится поодаль. Парик из конского волоса безбожно колет кожу головы, мантия давит на плечи. Обычно на такое я внимание не обращаю, но при виде Патрика каждая клеточка тела становится гиперчувствительной. Кровь приливает к коже, ладони чешутся. С гиперчувствительностью я борюсь формальностью тона, которым объясняю Мадлен протокол сегодняшнего слушания.

– Мадлен, боюсь, вам придется сидеть на скамье подсудимых, – говорю я. – Потом судебный секретарь зачитает вам обвинительный акт и спросит, признаете ли вы себя виновной.

– И вы правда считаете, что вину я признавать не должна? – спрашивает Мадлен, наклоняясь ко мне.

– Да, на основании того, что вы рассказали мне. С моей стороны было бы недопустимо давать вам другие советы. Как я уже объясняла, когда получим все необходимые доказательства, мы обратимся к суду с просьбой переквалифицировать дело в непредумышленное убийство. Сейчас я об этом говорю, но в процессе сегодняшнего слушания не стану.

Впервые с момента прихода в суд я смотрю Патрику в глаза, стараясь игнорировать замирание сердца, когда наши взгляды встречаются.

– Элисон права. Мы тщательно проработали тактику защиты и получили свидетельские показания людей, которых вы упомянули. Все они поддерживают отдельные эпизоды истории, которую вы рассказали нам.

– Только отдельные эпизоды? – уточняет Мадлен.

– Тем вечером в доме, кроме вас, никого не было. Поэтому о случившемся нам известно только с ваших слов. Но ваша версия подтверждается другими доказательствами, – говорю я.

Мадлен начинает смеяться. Я невольно улыбаюсь, толком не понимаю, чем вызван смех. Моя улыбка скоро гаснет, а Мадлен срывается на истерический хохот. Очень осторожно и бережно Патрик трясет ей руку.

Мадлен делает глубокий, судорожный вдох:

– Извините. Я просто подумала… Тем вечером в доме конечно же был Эдвин. Но он ничего не расскажет. Больше ничего… – Мадлен начинает плакать.

Я подаюсь к ней, чтобы утешить, но тут перехватываю взгляд своего оппонента, коридором шагающего к залу суда. Джереми Флинн – адвокат, о котором мечтает любой обвиняемый. Высокий, подкупающий хорошим образованием, в тройке, сидящей так, словно ее шили на заказ, – именно таким представляют идеального адвоката. Не шибко умный, но достаточно импозантный, чтобы каждый раз убеждать присяжных. С тех пор как в записках по делу увидела его имя на стороне обвинения, я очень надеялась, что Флинн будет слишком занят, чтоб возиться с этим убийством. Увы, не повезло, хотя, может, к самому разбирательству у него найдется дело поинтереснее.

– Здравствуй, Элисон! – басит Флинн. – Можно тебя на пару слов?

– Да, конечно, – с улыбкой отвечаю я и поворачиваюсь к Патрику и Мадлен: – Я быстро. Тут лишь предварительные переговоры.

Мы с Флинном идем по коридору к нише.

– Я впрямь должен верить, что сегодня вы вину не признае́те? – осведомляется Джереми, всеми фибрами источая высокомерие. – Насколько я разбираюсь в уголовном праве, многократно вонзать нож в тело другого человека считается противоправным действием. Ты уж прости за каламбур.

Лекция по уголовному праву от дурня с манерным выговором богатика – вот здорово! Я продолжаю улыбаться.