Гарри Тертлдав – Правители тьмы (страница 98)

"Я рад познакомиться с вами, ваше превосходительство", - сказал Лурканио вежливо, как кошка. "И что я могу для вас сделать?" По его тону он предположил, что Тербату хотел бы, чтобы он что-то сделал.

"Сражайся", - прорычал Тербату.

"Прошу прощения?" Сказал Лурканио. И затем, хотя он оставался утонченным джентльменом, он показал, что он - отполированная сталь. Немного выпрямившись, он спросил: "Нам нужно продолжить этот разговор через друзей? Если да, я приложу все усилия, чтобы доставить удовлетворение".

Даже Краста поняла, что под этим он имел в виду "Я убью тебя". Она думала, что он тоже мог бы это сделать, и даже не вспотев. Тербату напомнил ей вспыльчивого пса, лающего на гадюку. Он мог быть мертв, прежде чем осознал это.

Но он покачал коротко остриженной головой. "Нет, нет, нет. Не сражаться с вами, сэр - совсем не то. Сражаться за вас, я имел в виду. Валмиерцы, сражающиеся за Алгарве. Я пытался уговорить ваших людей позволить мне собрать полк и отправиться охотиться на ункерлантцев, но никто не хочет обращать на меня никакого внимания. Кого я должен убить, чтобы ты проснулся?"

Лурканио качнулся на каблуках. Для Красты, которая хорошо его знала, это было проявлением удивления. Для Тербату это могло бы вообще ничего не значить. Краста тоже была поражена, и не так хорошо скрывала это, как Лурканио. "Ты хочешь сражаться за рыжеволосых?" выпалила она, не обращая внимания на своего возлюбленного рядом с ней. Как мог человек с каунианской кровью захотеть сделать это, когда люди Мезенцио убивали каунианцев из Фортвега ради их жизненной энергии?

Тербату сказал: "Я не в восторге от идеи сражаться за Альгарве". Он кивнул Лурканио. "Без обид, ваше превосходительство". Повернувшись обратно к Красте, он продолжил: "Но ункерлантцы, сейчас, Ункерлантцы заслуживают того, чтобы их разгромили. Если когда-либо королевство было нарывом на заднице человечества, то Ункерлант - это то самое. И чертовски большой нарыв, - добавил он, снова глядя на Лурканио.

"Это, безусловно, так", - согласился альгарвейский полковник. Через мгновение он поклонился Тербату. "Вы должны понять, сэр, что я ценю дух, с которым вы предлагаете себя и любых соотечественников, которые могли бы сражаться под вашими знаменами. Однако существуют определенные практические трудности, о которых, я сомневаюсь, вы осведомлены".

Ты каунианин, и мы уже убиваем каунианцев, чтобы сражаться с Ункерлантом. Именно это имел в виду Лурканио. Краста знала это. И снова, она сделала все, что могла, чтобы не закричать об этом во всю мощь своих легких.

И тогда Тербату сказал: "Разве вы не предпочли бы, чтобы на вашей стороне сражались живые люди, а не мертвые, полковник?"

Краста уставилась на него. То же самое сделал и Лурканио. После долгой, очень долгой паузы Лурканио сказал: "Я понятия не имею, о чем вы говорите, милорд виконт".

Захолустный дворянин начал сердиться. Затем, неохотно, он взял себя в руки и кивнул. "Полагаю, я понимаю, почему вы говорите такие вещи, ваше превосходительство. Но мы же мирские люди, да, ты и я?"

Лурканио, безусловно, был. Он не выглядел так, как будто хотел признать что-либо подобное о Тербату. Краста не винила его за это. Он позволил еще одной паузе затянуться дольше, чем следовало, затем сказал: "В любом случае, ваше превосходительство, я не тот человек, чтобы выслушивать подобные предложения. Вы должны передать их великому герцогу Ивоне, военному губернатору моего государя в Валмиере. Если вы извините меня... - Довольно многозначительно он взял Красту за локоть и повел ее прочь.

Он также покинул особняк Вальну раньше, чем мог бы. "Я надеюсь, вам понравилось, ваше превосходительство, миледи?" Сказал Вальну.

Краста была готова хранить молчание ради вежливости. Лурканио сказал: "Я рад найти в тебе такую доверчивую душу". Выйдя из особняка и сев в свой экипаж, он спросил Красту: "Ты знаешь, о чем там говорил этот парень из Тербату?"

Осторожно - очень осторожно - она ответила: "Я думаю, многие люди слышали кое-что. Никто не знает, насколько верить". Первое предложение было правдой, второе каким угодно, но не таким: она, по крайней мере, точно знала, насколько сильно нужно верить.

"Хорошее рабочее правило, - сказал Лурканио, - верить как можно меньше". Краста нервно рассмеялась, но он был явно серьезен. И если такая трещина не отмечала его как светского человека, то что могло бы?

***

Король Шазли из Зувейзы наклонился к своему министру иностранных дел. "Вопрос, как я понимаю, больше не в том, может ли Альгарве выступить против Ункерланта, а в том, сможет ли она удержать Ункерлант от выступления против нее".

"Нет, ваше величество". Хаджжадж торжественно покачал головой.

"Нет?" Шазли нахмурилась. "Это то, что я поняла из всего, что вы и генерал Ихшид говорили мне. Я ошибаюсь?"

"Боюсь, что так и есть, ваше величество". Хаджжадж удивился, как он мог сказать такое королю Свеммелю. Ну, нет: на самом деле, он не удивлялся. Он знал, что это было бы невозможно. При таких обстоятельствах ему не составило труда продолжить: "Ункерлант выступит против Алгарве этим летом. Вопрос в том, как далеко?"

"О", - сказал король Шазли тоном человека, который мог бы ожидать лучшего, но который видел разницу между тем, что он ожидал, и тем, что лежало перед ним. "Так плохо, как это?"

"Я бы солгал, если бы сказал вам обратное", - сказал Хаджадж. "Там, на юге, атака нашего союзника не привела к тому, на что надеялись альгарвейцы. Теперь очередь Свеммеля, и мы должны посмотреть, на что он способен. Человек надеется на лучшее, готовясь к худшему ".

"Хороший способ действовать в целом, ты не находишь?" Заметил Шазли. Хаджжадж кивнул. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица, но он справился. Он говорил подобные вещи своему молодому повелителю много лет. Теперь король повторял их ему в ответ. Мало что доставляло человеку большее удовлетворение, чем сознание того, что кто-то его выслушал. Но затем, с видом человека, хватающегося за соломинку, Шазли продолжила: "Здесь, на севере, все спокойно".

"Так оно и есть - на данный момент", - согласился Хаджадж. "За последние два лета величайшая битва в Ункерланте происходила на юге. Но я бы сказал, что на данный момент альгарвейцы не знают, как долго это продлится, и мы тоже. Единственные люди, которые знают, - это король Свеммель и, возможно, маршал Ратхар ".

Шазли налил еще финикового вина в свой кубок. Он залпом осушил его. "Если удар обрушится сюда, смогут ли альгарвейцы выдержать его? Клянусь высшими силами, ваше превосходительство, если удар обрушится сюда, сможем ли мы противостоять ему?"

"Из моих бесед с генералом Ихшидом следует, что он достаточно уверен, что удар не обрушится на нас в ближайшее время", - ответил Хаджжадж.

"Что ж, в любом случае, это в некотором роде облегчение", - сказал король.

"Так оно и есть". Хаджадж не думал, что ему нужно объяснять причину, по которой Шазли Ихшид придерживается такого мнения: что Зувайза был всего лишь отвлекающим маневром для Ункерланта, а Алгарве - настоящей битвой. Хаджжадж действительно сказал: "Альгарвейцы - это те, кто лучше всех знает свое положение в этой части мира".

"Как ты думаешь, как много Баластро мог бы тебе рассказать?" Спросил король Шазли.

"Так мало, как мог", - с улыбкой сказал Хаджадж. Шазли тоже улыбнулся, хотя ни один из них, казалось, не был особенно удивлен. Хаджжадж добавил: "Иногда, конечно, то, чего он не говорит, так же просветляет, как и то, что он делает. Тогда должен ли я посоветоваться с ним?"

"Руководствуйся своими собственными соображениями", - ответила Шазли. "По природе вещей, ты увидишь его слишком скоро. Пока удар не нанесен, когда вы нанесете, вероятно, будет достаточно времени. Он прикусил внутреннюю сторону нижней губы. "И если удар действительно обрушится, это скажет нам то, что нам нужно знать". Он мягко хлопнул в ладоши, жестом отпуская.

Хаджжадж встал, поклонился и покинул своего повелителя. Даже толстые стены из сырцового кирпича дворца Шазли не могли выдержать всей этой дикой жары, не в это время года. Слуги скорее прогуливались, чем суетились; пот струился по их обнаженным шкурам. Хаджжадж не был невосприимчив к поту. Действительно, он потел не столько от того, что знал, сколько от погоды.

Когда он вернулся в свой кабинет, его секретарь поклонился и спросил: "И как обстоят дела, ваше превосходительство?"

"Ты знаешь, по крайней мере, так же хорошо, как и я", - сказал Хаджжадж.

"Может быть, и так", - ответил Кутуз. "Хотя я надеялся, что они будут намного лучше этого".

"Хех", - сказал Хаджжадж, а затем: "Что у нас здесь?" Он указал на конверт на своем столе.

"Один из помощников министра Хорти принес это несколько минут назад", - сказал Кутуз.

"Хорти, да?" Сказал Хаджжадж. Кутуз кивнул. В голове Хаджжаджа промелькнуло то, что могло быть хуже. Это могло быть приглашение от маркиза Баластро. Или оно могло прийти от министра Искакиса с Янины. Хорти из Дьендьоса был крупным, солидным мужчиной, не склонным к проявлениям темперамента - из него получился хороший хозяин.

Как и любой дипломат, Хорти написал на классическом каунианском: "Я был бы весьма признателен за вашу компанию на приеме в министерстве на закате послезавтрашнего дня. Хаджадж изучал записку в некотором замешательстве. Во времена Каунианской империи его предки торговали с блондинами, но это было все. В далеком Дьендьесе Каунианская империя была предметом мифов и легенд, каким Дьендьес был для древних каунианцев. И все же он и Хорти, у которых не было другого общего языка, разделяли этот.