Гарри Маккалион – Зона поражения (страница 2)
Прошло совсем немного времени, и все, кроме родителей моего отца, оказались вовлечены в одно преступное деяние за другим. Их жестокость привлекла к ним внимание полиции и других преступников, и вскоре у них уже была небольшая империя, они работали в качестве боевиков,5 а также занимались грабежами и кражами. Некоторые из их дел отличались неслыханной дерзостью. Однажды они ограбили обувной склад по соседству с полицейским участком, заявив, что они судебные приставы, возвращающие кредиторам активы обанкротившихся компаний. Во время этого налета у них сломался микроавтобус, и они имели наглость попросить проходящего мимо полицейского помочь им. Тот подтолкнул их, и они уехали.
Различные местные бандиты любили связываться с нашей семейкой, потому что она обеспечивала им определенную защиту от других жестоких преступников. Однажды днем к нам домой явился грабитель по фамилии Хендерсон в новом костюме, которым все восхитились. Он рассказал нам историю о том, как вломился в пустой дом, собрал все ценности, после чего принял ванну и, прежде чем уйти, переоделся в один из костюмов хозяина. Собравшиеся мужчины одобрительно зашумели: такая дерзость им понравилась. Внезапно улыбка на лице Хендерсона сменилась выражением ужаса.
— О, нет! — Простонал он, вскочил и начал расхаживать по комнате, прижав ко лбу сжатый кулак.
— В чем дело? — Спросил мой отец.
— Я оставил свою старую одежду в доме, который ограбил.
— Ну и что?
— Я оставил в брюках свой бумажник!
Не успел Хендерсон произнести эти слова, как в дверь постучали. Это была полиция. Он тихо удалился, умоляя моего отца никому не говорить о том, как он сглупил.
У младшего из моих дядей, Джона, была короткая, но жестокая криминальная карьера. Она началась с того, что мой отец подрался в баре в центре города — из-за чего, уже никто и не помнит. Он победил и вскоре после этого покинул бар вместе с Генри и Уолли. Джон договорился встретиться с ними позже, и когда он пришел, человек, которого избил мой отец, набросился на него.
По одной из версий, этот человек напал на Джона с разбитой бутылкой, по другой — кто-то другой вписался за Джона. Дядя Генри рассказал мне, что Джон всегда носил с собой немецкий штык, пристегнутый к предплечью, и что когда на него напали, он воспользовался им в целях самообороны. Несомненно лишь то, что к концу инцидента напавший лежал мертвый. Джона арестовали и обвинили в убийстве, за что он должен был отбывать пожизненное заключение. Моя мать утверждает, что в тюрьму его привезли по железной дороге и что если бы он не был членом такой печально известной семьи, ему удалось бы отделаться относительно легким обвинением.
Полиция была в нашем доме частым гостем: она приходила посреди ночи, чтобы забрать моего отца, или рано утром, чтобы поискать украденные вещи. Однажды я играл на улице, когда к нашей входной двери подошел мужчина в костюме и галстуке. Увидев меня, он приостановился и присел на корточки так, что его лицо оказалось на одном уровне с моим. Ботинки у него были ярко начищены.
— Привет, парень. Как тебя зовут?
— Гарри.
Он достал леденец и протянул его мне.
— Гарри, а твой папа был дома прошлой ночью?
Я пожал плечами.
— Не знаю.
— А как насчет твоего дяди Генри — он был у тебя дома прошлой ночью?
— Не знаю.
— Что насчет твоего дяди Уолли?
— Не знаю.
Мой дознаватель попробовал новый подход.
— Это новая одежда на тебе?
Я кивнул.
— А когда твоя мама ее купила?
— Не знаю.
На лице мужчины отобразился гнев, но он заставил себя улыбнуться.
— Ты не очень-то много и знаешь, Гарри!
— Я знаю достаточно, чтобы не разговаривать с полицейскими, — ответил я, и прежде чем он успел ответить, вернулся в дом. Мне едва исполнилось шесть лет, но меня уже приучили ничего не рассказывать незнакомцам о своей семье и подозревать, что все вокруг — полицейские.
Насилие было первейшим, а не крайним средством решения проблем, даже в семье. Однажды дождливым днем к дому подъехали три патрульные машины. Полицейские довольно долго разговаривали с моим отцом: как ни странно, они искали моего дядю Уолли. На кухне он коротко переговорил с моей мамой.
— Я поеду с ними. Генри ранили.
Уолли и Генри провернули незаконное дельце, для которого понадобились обрез ружья и несколько наемных работников. Генри, очевидно, руководил этим предприятием, а после его завершения разделил выручку. Уолли остался недоволен разделом: брат оставил себе шестьдесят процентов.
— Я хочу половину, — потребовал Уолли.
— Я планировал всю работу и финансировал ее, потому заслуживаю шестьдесят процентов, — возразил Генри.
— Это не имеет значения. Мы партнеры. Я взял на себя половину риска, и заслуживаю половину прибыли.
— Ни за что. — Генри был непреклонен.
— Если ты не отдашь мне всю мою долю, я тебя пристрелю.
Потом Генри рассказывал, что все происходившее чем-то напоминало вестерн. Он встал и через маленький стол посмотрел своему брату прямо в глаза.
— Если ты выстрелишь в меня, то это будет только в спину. — И, повернувшись, начал уходить.
Когда он рассказывал мне эту историю много лет спустя, дядя Генри улыбался — наполовину с удивлением, наполовину с раздражением: «Этот ублюдок выстрелил в меня. Я не верил, что он это сделает».
Уолли был арестован за попытку убийства. Жизнь Генри висела на волоске, так как выстрел из дробовика попал ему в затылок. К счастью, заряд был с мелкой дробью (если бы там была картечь, он почти наверняка умер бы мгновенно). Тем не менее, операция по их удалению была признана слишком рискованной, поскольку некоторые из них пробили череп Генри и засели в опасной близости от мозга и позвоночника. Когда он пришел в сознание, было принято решение оставить их. До самой смерти в голове Генри оставалось двадцать две дробинки.
Теперь семейная верность взяла верх. Братья могли драться и даже стрелять друг в друга, но столкнувшись с общим врагом, они сомкнули ряды. Генри отказался выдвигать обвинения против своего брата. Не успокоившись на этом, полиция предъявила Уолли обвинение в незаконном хранении огнестрельного оружия. Генри дал показания в пользу защиты, заявив под сдержанный смех в переполненном зале суда, что его брат нашел ружье и оно случайно выстрелило как раз в тот момент, когда он собирался сообщить об этом в полицию. Но несмотря на все усилия, Уолли получил три года.
*****
Именно на этом этапе мой отец нашел себе новую женщину, которая разделила его жизнь — или, по крайней мере, его постель. Однажды днем он пришел с ней домой и спокойно объявил, что моя мать вольна остаться или уйти, но отныне эта женщина будет спать с ним. Мама пришла в ярость и попыталась напасть на незваную гостью с ножом. Я помню крики, оскорбления, плач детей, физическое сдерживание матери моим отцом. Через несколько часов она ушла, чтобы найти прибежище у своих родственников. После этого в моей семье все полетело под откос. Какой бы ужасной ни была жизнь, ей предстояло стать еще хуже. К счастью, самого худшего мне удалось избежать.
Я вернулся в Глазго и попал под крыло своей бабушки Марты, которая стала главным источником всего того хорошего, что наполнило мою жизнь. Она была заботливой женщиной, с мягкой и вежливой речью, которая всем своим естеством была истинной леди. Жили мы на Алландер-стрит, 33, в неблагополучном районе Поссил-Парк. Это был трехэтажный доходный дом, на каждом этаже которого находилось по две входные двери, каждая из которых вела в квартиру с двумя спальнями, гостиной, кухней и туалетом, расположенными в центральном коридоре. Мы с бабушкой жили на втором этаже.
Меня записали в начальную школу Святой Терезы. Последующие два года оказались единственным временем стабильности, которое я познал в детстве. Но район был суровым, а моя школа — тяжелым полигоном для обучения искусству выживания на улице. Почти все состояли в бандах, а отдельные личности всегда становились жертвами. Моя самая ранняя стычка случилась в первый же день в школе, и произошла она с тремя учениками моего же класса, которые остановили меня в коридоре.
— Деньги есть?
— Нет.
— Врешь!
— У меня нет денег.
Я попытался было пройти мимо, но самый большой мальчишка, которого звали Солтер, ударил меня прямо в челюсть. Нрав Маккалионов, который я впоследствии должен был контролировать всю свою жизнь, вырвался наружу. Я начал наносить дикие удары всем вокруг, крича при этом во весь голос. Мне удалось повалить Солтера, но больше по счастливой случайности, чем благодаря умению, остальные же убежали от безумца. На следующий день ко мне подошли другие мальчики, которые хотели, чтобы я присоединился к их банде. Меня приняли.
Все в этой местности делилось по районам. Наш маленький мир охватывал несколько кварталов улицы Алландер. Верхняя часть улицы была мне неизвестна, так как если я выходил за ее пределы, то сразу же подвергался нападению со стороны детей, которые там жили. Мы, в свою очередь, преследовали и избивали любого беззащитного пацана, которого обнаруживали в своем районе.
Моя первая по-настоящему серьезная драка произошла через несколько месяцев после моего приезда. Началась она с перебрасывания камней между нашей улицей и мальчиками с соседней, но по мере того, как она продолжалась, в нее вовлекалось все больше и больше детей, пока не разгорелась настоящая битва. Это был хаос. Мы спускались с холма и разгоняли их, а они перегруппировывались и гнали нас назад. В бой оказались втянуты дети постарше, а кирпичи и камни были заменены бутылками и импровизированными деревянными дубинками. Я оказался в груде тел. Передо мной возникло лицо, искаженное гневом и страхом, к моей голове полетел сжатый кулак, отбросивший меня назад. Падая, я увидел серебряный блеск в руке нападавшего, и когда начал подниматься, то почувствовал, что по моему лицу стекает что-то мокрое — у меня сильно текла кровь.