Гарри Маккалион – Зона поражения (страница 1)
Гарри Маккалион
ЗОНА ПОРАЖЕНИЯ
Моя жизнь и служба в Парашютном полку, южноафриканском спецназе, Специальной Авиадесантной Службе и в Королевской полиции Ольстера
Блумсбери
1995
Killing Zone
by Harry McCallion
Авторское право © 1995, Гарри Маккалион
Перевод на русский и комментарии © 2023, Сергей Бокарёв
Содержание
1 — Мои ранние годы 7
2 — Парашютный полк 25
3 — Южноафриканский спецназ 65
4 — Операции 92
5 — Специальная Авиадесантная Служба 121
6 — Специальная Авиадесантная Служба — II 151
7 — Королевская полиция Ольстера 180
8 — Королевская полиция Ольстера — II 204
1
Мои ранние годы
Единственный совет, который дал мне отец.
Сказать, что я был воспитан, — это все равно что заявить, что Вторая мировая война началась в 1939 году, а закончилась в 1945-м, и после этого оставить все как есть. В преждевременную взрослую жизнь меня просто тащили, с пинками и криками, через тот промежуток времени, который лишь отдаленно напоминал детство. История эта начинается не с момента моего рождения.
О своем дедушке Генри, в честь которого меня и назвали, у меня остались лишь смутные воспоминания. Пожилой человек с седой бородой, он рассказывал мне истории о Великой войне, во время которой он служил в Хайлендерах Аргайла и Сазерленда1 и получил награду за храбрость. Он мог бы сделать карьеру в армии, но после наступления мира выбрал гражданскую жизнь. Это был суровый солдафон с самыми строгими моральными взглядами, пользовавшийся уважением в обществе, что вкупе с его прекрасным военным послужным списком, побудило многих предлагать ему баллотироваться в местные органы власти, однако он упорно отказывался. Прежде всего, он был семейным человеком и, как многие католики, верил в большую семью.
Моя мать, Мэри, была третьей по возрасту в семье из пяти человек: двух мальчиков и трех девочек. Почти с тех самых пор, как она научилась ходить, она была форменной головной болью для своего отца. Там, где он был строг и консервативен, она была бунтаркой, сорванцом, предпочитавшим носить джинсы и кожаную куртку вместо юбки, и способным выдержать кулачный бой с любым мальчишкой своего возраста. Конфронтация не заставила себя ждать. В очень раннем возрасте Мэри начала курить, — вопреки, а может быть, и из-за предостережений отца. Когда ей было двенадцать лет, она вошла в дом и зажгла сигарету у него на глазах.
Дедушка, который не позволял курить в доме даже своей жене, бросил своей дочери вызов. Его реакция была быстрой и жесткой. Он выбил сигарету у нее изо рта, раздел ее догола, подвесил за руки к дверному косяку и порол ее своим широким рабочим ремнем до тех пор, пока она не потеряла сознание. Только вмешательство моей бабушки спасло ее от дальнейшего наказания. Эта сцена стала началом многолетнего противостояния. Если дедушка думал, что такой поркой он сломит дух моей матери, то он сильно ошибался. Физическое насилие просто сделало ее еще более решительной, еще более упрямой, и заставило еще сильнее бунтовать, — качества, которые она передала всем своим детям, хотя прошло три года, прежде чем она снова решилась закурить в его присутствии. Моя мать рассказывала: «В пятнадцать лет я считала себя твердой, как гвозди, полагала, что я могу справиться с отцом. Я вошла в гостиную с зажженной сигаретой во рту. Мой отец, сидевший в кресле, поднял голову.
— Что это у тебя во рту? — тихо спросил он.
— Сигарета. Если тебе это не нравится, мы можем выйти на улицу и разобраться с этим.
Легкая улыбка заиграла на его лице.
— Ты предлагаешь мне выйти на улицу?
— Вот именно, на улицу!
Он вздохнул.
— Хорошо. Вот только надену свои ботинки.
Я, как идиотка, стояла и смотрела, как он зашнуровывает свои тяжелые рабочие ботинки». Она покачала головой при воспоминании, затем улыбнулась: «Он вышвырнул меня из дома, попросту спустил с лестницы, во двор и снова вернулся. Я поняла, что никогда больше не смогу в физическом отношении бросить вызов своему отцу».
Осознание того, что она не может его победить, заставило мою матушку искать другой способ проявления своего бунтарского духа. И она нашла его в лице моего отца, Аллана. Это был жестокий человек в городе жестоких людей — невысокий, но молниеносный, злобный, неумолимый и, в ранние годы, даже готовый прибегнуть к любому оружию, которое было под рукой. Он также был человеком, который планировал вырваться из нищеты Глазго на пышные пастбища Англии, что очень импонировало моей матери. Аллан также считал себя реинкарнацией Аль Капоне.2 В своем воображении он собирался построить в Англии криминальную империю вместе со своими братьями, Генри, Уолли и Джоном, которые были сотканы из той же ткани — неуравновешенные, аморальные и чрезвычайно жестокие люди. Со временем они соберут вокруг себя других людей с такими же талантами.
Моя мать забеременела, а затем вышла замуж за моего отца. Тогда ей было шестнадцать лет. Через полгода, в начале января 1953 года, родился я. По словам мамы, сразу после рождения я тяжело заболел. Вызвали местного врача, но он сказал моим родителям, что беспокоиться не о чем. Маму это не убедило, и отец решил отвезти меня в больницу, где поставили диагноз «скарлатина». Больничный врач сообщил ему, что если бы меня в ту же ночь не госпитализировали, я бы почти наверняка умер. Его реакция оказалась типичной, простой и жестокой: на следующий день он отправился к местному врачу и госпитализировал его.
Мы жили на Лайм Хилл-роуд в Горбейлсе.3 Мое самое раннее воспоминание об отце относится к тому времени, когда мне исполнилось четыре года. Автобусный маршрут проходил прямо мимо нашего доходного дома, и однажды дверь распахнулась, и мимо меня промчалась мама, а за ней — гигант в форме кондуктора автобуса, который кричал:
— А ну давай сюда своего человека!
Аллан целеустремленно шел по маленькой садовой дорожке, ведущей к нашей входной двери. Он, должно быть, был по крайней мере на фут меньше и на стоун4 легче своего соперника, но мой отец был экспертом, и никогда не тратил слов попусту — говорить кому-то о том, что ты собираешься сделать, было пустой тратой сил и всего лишь заставляло соперника насторожиться. Кондуктор все еще выкрикивал угрозы, когда мой отец подскочил и ударил его головой. Лицо мужчины залила кровь, и он начал оседать. Отец схватил его за лацканы и нанес еще два жестоких удара головой, когда тот сполз на пол.
Мой родитель жил по принципу: «Если ты уложил человека, убедись, что он останется лежать». Он начал быстро бить его ногами по лицу и телу, затем остановился и обошел свою извивающуюся жертву, чтобы нанести несколько метких ударов по почкам и в пах. Кондуктор попытался выбраться из дворика к ожидавшему его автобусу, но отец последовал за ним, продолжая наносить удары, даже когда человек кричал о пощаде и помощи. Но он не получил ни того, ни другого. Водитель и пассажиры молча смотрели, как его пинками загоняют обратно в автобус, и только после этого они сели в него обратно.
Мой отец позвонил в звонок, и когда автобус отъехал, он посмотрел налево и направо, — в его глазах стоял вызов, но наши соседи просто пожали плечами. Кондуктор оскорбил мою мать и зацепил моего отца. В их жестоком мире это был честный бой. Потом папа вернулся к тому месту, где в коридоре стоял я, и с улыбкой удовлетворения на лице взъерошил мне волосы, проходя мимо. Мама вытирала кровь на тротуаре.
Он часто отсутствовал дома, но я был слишком мал, чтобы понять, что это было связано с его частыми периодами тюремного заключения. Сначала это были насильственные преступления, но вскоре за ними последовали кражи и грабежи. Хотя он считал себя мастером преступлений, его первая попытка кражи обернулась фарсом. Он работал на верфи и воровал свинец, который тайно выносил в своих ботинках, чтобы избежать досмотра охранниками у ворот дока. Каждый день он выносил небольшое количество, а в конце недели продавал всю партию торговцу металлоломом. Его жадность и смелость росли. Однажды ночью он набил свои сапоги несколькими фунтами свинца, но когда шел к главным воротам, ему становилось все труднее поднимать ноги. Он пробирался к воротам, как глубоководный ныряльщик, протаскивая каждую ногу вперед дюйм за дюймом. Проходящие мимо рабочие останавливались, чтобы посмотреть, некоторые даже его подбадривали, и к тому времени, когда он достиг ворот, то уже не мог поднять ноги. Он стоял, задыхаясь от усталости, а охранник разразился веселым смехом. Его обыскали и вкатили шесть месяцев.
Самая первая драка, которую я помню, произошла вскоре после этого, когда один из мальчиков постарше сделал замечание о моем отце и его свинцовых сапогах. Я оказался хорошим учеником — ударил его головой и пнул, когда он упал. Когда мой отец вышел из тюрьмы и вернулся, он решил перевезти нас в Англию, и мы поехали туда все вместе с его отцом, матерью и братьями. К тому времени у меня было уже два брата, Аллан и Мартин, и сестра Вероника. Поселились мы в небольшом городке на севере Англии.